Тринадцать способов нарисовать себя.

Фланнери О’Коннор (1925–1964) — классик американской литературы, прожила короткую жизнь, не дожив и до 40 лет из-за «волчанки». Когда болезнь усилилась, она затворилась на ферме в штате Джорджия, жила с матерью, разводила павлинов, фазанов и гусей. И сочиняла. Она написала два романа и три десятка рассказов, ее тексты вошли во все университетские программы, а ферма давно превратилась в дом-музей. Тем не менее в отличие от других мастеров «южной готики» — Фолкнера, Капоте, Харпер Ли — O’Коннор не так хорошо известна русскоязычным читателям. В СССР сборник ее текстов вышел только однажды, и лишь в 2000-е дело по-настоящему сдвинулось и ее начали публиковать активно.

Сборник избран­ных рассказов Фланнери О’Коннор в новых переводах Леонида Мотылева, не заглушающих, как в советское время, но подчеркивающих религиозные подтексты, возвращают ее прозу в современный контекст и позволяют вслушаться в необычный голос заново. И всмотреться в ее ослепительный мир.

Потому что,

• «Солнце, неотшлифованный оранжевый диск, поднимаясь из-за гор на востоке, окрашивало небо за их спинами в тускло-красный цвет, но впереди по-прежнему была серость, наверху слабеньким отпечатком пальца висела серая прозрачная луна, совсем лишенная света».
• «Все то же, ничего нового: лес — не гора, не водопад, не какой-нибудь садовый куст или цветок, просто лес. В это послеполуденное время его пронизывал солнечный свет, так что каждый тонкий сосновый ствол выступал во всей своей наготе».
• «Солнце стояло за лесом, очень красное, и смотрело поверх частокола деревьев, как фермер, проверяющий своих свиней».
• «Ослепительное красно-золотое солнце безмятежно опускалось, выходя из-за пурпурного облака. Под ним чернела на фоне алого неба стена леса».

Солнца здесь так много, и оно так неизменно, что в конце концов начинаешь воспринимать его как символ божественного присутствия в мире, то милостивого, то яростного, то равнодушного.

Но рассказы Фланнери О’Коннор пропитаны не только светом физическим, они буквально полыхают и эмоциями. Например, восторгом перед красотой неба, гор, леса, сиянием луны, который складывается в метафоры, захватывающие дух: «Небо было полно белых рыб, они лежали на боку, лениво, позволяя какому-то скрытому течению себя сносить, а из-под них, как будто несомые в противоположную сторону, то и дело выныривали кусочки подводного солнца». Или о лунном свете: «Он сел в кровати и осмотрелся: доски пола были точно серебряные, ткань наволочки можно было принять за парчу, а в зеркальце для бритья — рядом, только руку протянуть, — он секунду спустя увидел половинку луны, замершей, словно она дожидалась от него позволения войти целиком».

Впрочем, не в меньшей степени эти рассказы горят гневом, сарказмом, ненавистью к человеческим порокам, однако и состраданием к бесконечной уязвимости каждого. И в конце концов больше всего напоминают послания, проповеди, в которых, однако, ни морализаторства, ни прямых поучений, тем не менее все рассказанные истории настойчиво подталкивают читателя именно к религиозным интерпретациям.

Фланнери O’Kоннор никогда и не скрывала, что она католичка, ее тексты пронизаны отсылками к Ветхому и Новому Завету, библейскими символами и образами. Достаточно взглянуть на названия: «Храм Святого Духа», «Откровение», «Круг в огне», «Хромые — первыми!» (в смысле «внидут»), «Конец света». Это только названия, что уж говорить про сюжеты. Едва ли не каждого героя поджидает озарение, иногда даже видение.

В открывающем сборник рассказе девочка-подросток внезапно осознает, что любой человек, даже гермафродит — и в самом деле храм Святого Духа («Храм Святого Духа»). Высокомерная фермерша учит всех благодарности, пока однажды ее лес не поджигают три полунищих мальчишки и торжествуют, словно «три отрока в пещи огненной» («Круг в огне»). Гордый старик в трудной ситуации отрекается от внука, но кается и чувствует, что прощен перед дешевой гипсовой статуей, которая становится для него символом божественной милости («Искусственный негр»). На писателя, выяснившего, что он напрасно готовился к смерти и болен вовсе не смертельно, нисходит Святой Дух, правда, ледяной («Непрекращающийся озноб»). Самодовольная героиня, которую внезапно оскорбляет душевнобольная девушка, получает откровение, увидев на закате, как в рай шествуют все те, кого она искренне презирала, разный человеческий сброд, а ее собственное «респектабельное» племя плетется в хвосте («Откровение»).

И она пытается докричаться. Недаром из русских авторов она больше других любила Гоголя, убежденного в пророческой миссии писателя.

«Когда вы можете предположить, что ваша аудитория разделяет ваши убеждения, вы можете немного расслабиться… когда же вам приходится предполагать обратное, тогда вам нужно сделать свое видение очевидным с помощью шока — для слабослышащих вы кричите, а для почти слепых рисуете большие и поразительные фигуры», — писала она.

О’Коннор кричит о том, что грех пророс сквозь душу каждого, что нет ничего отвратительнее высокомерия, превозношения над другими, уверенности в том, что уж ты-то знаешь, кто почем. И даже самый последний бандит, мерзавец и убийца не лишен шанса на преображение.

Однако на прочность проверяются и те, кто как будто бы движется путем добра.

Социальный работник Шепард пытается помочь малолетнему преступнику Руфусу и приводит его в собственный дом, не думая о родном сыне Нортоне. Руфус жалости не знает и начинает манипулировать обоими. Однако ослепленный величием замысла — он должен спасти испорченного мальчика — Шепард не замечает, сколько боли причиняет собственному сыну, который спасается тем, что смотрит в телескоп и ищет там душу матери, среди звезд. Руфус все равно попадает в тюрьму, из мести обвиняя своего благодетеля в домогательствах — только тут Шепард начинает осознавать, что принес в жертву сына, но поздно — тот уже повесился, чтобы отправиться к звездам и соединиться с матерью («Хромые — первыми!»). Похожая история происходит и в рассказе «Домашний уют», героиня которой из сострадания пытается спасти девушку-психопатку, не учитывая интересов собственного сына, и в итоге гибнет («Домашний уют»). Слепая жажда причинять добро снова оказывается разрушительной для ближних «спасателя».

Но кто же тогда может спастись? Насколько вообще реально помочь другому человеку, или все-таки нужно ограничиться собой и самыми близкими? Фланнери О’Коннор не дает ответов, она только из рассказа в рассказ исследует насилие, в том числе религиозное, снова и снова подталкивая читателя к этим самым страшным вопросам. И после чтения ее рассказов от них вдруг становится невозможно уклониться.

Книга, подготовленная Григорием Кружковым, тоже погружающая читателя в американскую литературу, может послужить приятной передышкой после или даже во время чтения огнедышащих рассказов О’Коннор.

Замечательный переводчик, поэт и исследователь англоязычной поэзии, Григорий Кружков приглашает нас в прохладный сад, где цветы, птицы и ангелы — благоухают, порхают и парят. Да, американские поэты любили все это описывать.

Найдя цветок, стряхнув с него жука
И осторожно взяв за стебелек,
Я уловил какой-то тихий звук,
Как будто шепот «приходи» —
Нет, погоди,
Не спорь, — ведь я расслышал хорошо!

(Роберт Фрост)

И только в Уоллесе Стивенсе, несмотря на прозаичность его ежедневной рутины (страховщик), Кружков не ищет простоты. И дает проницательные расшифровки его стихотворений — то с опорой на французских проклятых поэтов, Верлена и Лафорга, то внезапно сближая его с абсурдистскими стихами Хармса.

Не знаю, что выбрать —
Красоту звучаний
Или красоту умолчаний,
Песенку дрозда
Или паузу после,

— писал Стивенс в знаменитых «Три­над­цати способах нарисовать дрозда».

Как хорошо, что все они — и Стивенс, и Дикинсон, и Фрост, и, конечно, Григорий Кружков, поделившийся их поэзией с нами, выбрали все-таки красоту звучаний. Возможно, она тоже объяснит их сегодняшним читателям что-то важное про них самих и мир вокруг.