(Из воспоминаний переводчика первых лиц Андрея Вавилова.)
Леонид Ильич Брежнев — предмет насмешек, персонаж анекдотов, объект ностальгии. На иных московских кухнях за него с доброй иронией теперь иногда выпивают — имея в виду, что позднесоветский режим был сравнительно вегетарианский, а правила сожительства обычных граждан и власти были понятны.
Государство, да и весь советский проект тихо старели вместе с «родным ленинским» ЦК и политбюро, но и затянули страну в афганскую войну и вялотекущий экономический кризис. Перспектив не было никаких, одна усталость.
Был и другой Брежнев — сравнительно молодой, жизнелюбивый, активный, вникавший в детали государственного управления. С его именем, впрочем, связывают бархатную ресталинизацию и отказ от косыгинской реформы. Правда, ресталинизация была сбалансированной и очень аккуратной, а реализация реформы без изменения отношений собственности была невозможна. От самого главного — социалистических принципов никто отказываться не собирался. Подавление возникшего правозащитного и диссидентского движения, расправы над Андреем Сахаровым и Александром Солженицыным — все это фирменный стиль советской власти, и в этом смысле Брежнев мало отличался от своего предшественника Никиты Хрущева и своего наследника Юрия Андропова. Но о массовых репрессиях не было речи, СССР в принципе с 1960-х годов постепенно модернизировался. Несмотря на принципиальные отличия от Запада, советское общество урбанизировалось, появилось некое подобие среднего класса; вовсе не построение коммунизма, а «машина-квартира-дача» стали подлинными целями советских людей.
Хрущев освободил миллионы людей из лагерей, Брежнев — в том своем состоянии, в каком он пребывал до середины 1970-х — приоткрыл саму возможность мирного сосуществования.
Причем не как трескучую фразу, а реальное состояние отношений с западным миром, прежде всего с США и ФРГ, но и, например, с Францией (не зря Жискара д’Эстена называли «маленьким телеграфистом Брежнева»).
Разрядка международной напряженности, детант — детище прежде всего Леонида Брежнева и Ричарда Никсона. В большой политике очень многое завязано на конкретных личностях (при всем уважении к институтам). Возможно, без абсолютно искренней доброй воли президента и генерального секретаря, без готовности договариваться и разговаривать, в том числе по специальному каналу Добрынин-Киссинджер, не было бы сложного, но в то же время очень обнадеживающего периода договоренностей между двумя сверхдержавами. Детант был возможен еще между Джоном Кеннеди и Никитой Хрущевым, но один был убит, а второй снят с должности. Так и с разрядкой 1970-х: Никсон, который считал, что Брежнев был единственным, кто искренне ему сочувствовал, ушел в отставку из-за «Уотергейта», Брежнев, пережив серьезное сердечно-сосудистое заболевание в конце 1974 года, стал гораздо менее работоспособным, а то и менее адекватным. И хотя в 1975 году был подписан Хельсинкский акт, закрепивший послевоенные границы Европы, и переговоры с американцами по разным сюжетам продолжались, разрядка начала постепенно деградировать.
Пожалуй, самые интересные свидетельства о том, «как это было» — в назидание последующим поколениям политических лидеров, — оставили в своих мемуарах Анатолий Добрынин, посол, имевший прямой канал связи с Никсоном и Генри Киссинджером (его воспоминания тоже весьма подробны), и Виктор Суходрев, знаменитый переводчик первых лиц советского государства.
В паре с Суходревом работал переводчик Андрей Вавилов, внимательный наблюдатель содержательных и даже бытовых деталей. Его мемуары гораздо менее известны — они были изданы совсем незначительным тиражом (Тайны разрядки — взгляд очевидца. Как Брежнев и Никсон выводили СССР и США из холодной войны. М., 2017). Андрей Михайлович как переводчик с английского, хинди и бенгальского работал со многими лидерами и знаменитостями, например, с Юрием Гагариным. Но главное — он был свидетелем ключевых переговоров Никсона и Брежнева. Мемуары Андрея Вавилова — это и точное изложение фактов, и тонкий политический анализ, и документальная проза с поведенческими характеристиками людей, определявших характер того времени. Времени, вселявшего надежды.
С любезного разрешения автора мы предлагаем вниманию читателей фрагмент воспоминаний, в котором описываются переговоры Леонида Брежнева и Генри Киссинджера (в то время он был помощником президента по национальной безопасности, а спустя некоторое время стал и госсекретарем) в мае 1973 года в Завидове при подготовке второго саммита СССР–США, который прошел в июне того же года.
Андрей Вавилов на Манхеттене, июнь 1967 года. Фото: личный архив
***
После визита Никсона (в Москву в 1972 году. — Ред.) остались некоторые нерешенные вопросы. Пора было начинать готовиться к следующей встрече. Обе стороны приняли поспешное, как позже оказалось, решение проводить саммиты ежегодно — задача нелегкая даже для государств-союзников.
Киссинджер приехал в Москву в сентябре (1972 года. — Ред.) для обсуждения ленд-лиза и торговли. Брежнев поинтересовался, пользуется ли Никсон подаренным ему катером «Волга-10» (он любил интересоваться судьбой своих подарков). Киссинджер подтвердил, что президент иногда плавает на нем с друзьями по реке Потомак, но фотографий в подтверждение этого у него не оказалось.
Тем временем приходили тревожные новости. В июле президент Египта Анвар Садат, решив потрафить США, выслал из страны советских военных советников. Возможно, сделано это было, чтобы держать в тайне подготовку к войне с Израилем — он не хотел, чтобы СССР попытался его разубедить. Осенний урожай оказался не таким хорошим, как ожидалось; страна нуждалась в импорте зерна. Сенатор Джексон выступил с обвинениями, что Советы едят дешевый хлеб, выпеченный из американской пшеницы (он не знал, что продовольственный сектор в СССР получал огромные субсидии). Москву заволокло смогом от горящих торфяников. Брежневу нужны были новые достижения на внешнеполитическом фронте.
Обсуждение ленд-лиза с Киссинджером не дало результатов. По торговле Брежнев выдвинул перспективное предложение: заключить двустороннее соглашение на 25–30 лет об экспорте триллионов кубометров природного газа. Киссинджер объяснил трудности, которые не позволяют Никсону решить вопрос о режиме наибольшего благоприятствования. Он не мог пересилить Конгресс; сопротивление было слишком сильное, хотя многие конгрессмены понимали, что откладывать решение вопроса вредно, потому что США из-за этого теряют рабочие места. (Режим наибольшего благоприятствования во внешней торговле был предоставлен России только в 2012 году.)
Брежнев и Никсон в Москве, 1972 год. Фото: Фото: Владимир Мусаэльян / ТАСС
Были и светлые пятна — в ноябре Никсон с огромным преимуществом был переизбран на второй срок. Добрынин позвонил Киссинджеру и пошутил, что сотрудники посольства радостно скандировали, повторяя предвыборный лозунг республиканцев: «Four more years!» Подгорный, официальный глава государства, тут же направил поздравление. Брежнев не остался в стороне: на следующий день он послал свое письмо и попросил Добрынина лично зачитать его Никсону, находившемуся на отдыхе во Флориде. Он упомянул, что Подгорный и Косыгин «также» выражают свое удовлетворение.
Во Вьетнаме наметился реальный поворот к миру. Подписанное 27 января 1973 года Парижское соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме, ратифицированное 2 марта Заключительным актом международной конференции, официально положило конец войне и участию в ней вооруженных сил США. В Кремле вздохнули с облегчением: теперь ничто не могло помешать прогрессу в советско-американских отношениях.
«У Брежнева была странная привязанность к ножам»
В начале мая 1973 года Киссинджер прибыл на встречу с Брежневым. Раунд переговоров в Завидове выделялся своей интенсивностью и упорными (но добродушными) спорами. Именно здесь, в расположенной в ста пятидесяти километрах к северу от Москвы резиденции генсека, удалось добиться серьезных прорывов и заложить основы для второго саммита с Никсоном и вообще для советской тематики на время второго президентского срока. Переговоры охватили самый широкий круг вопросов. Тщеславие Киссинджера достигло своей высшей точки: он оказался один на один с главой СССР. Он прибыл с пятидневным визитом, и двадцать один час провел за переговорами. Киссинджер не в полной мере оценил жест Брежнева — он стал первым западным гостем в этом уединенном имении. Больше он туда не возвращался. Когда в октябре он опять приехал в Москву, в Завидово его не пригласили.
Завидово. Май 1973 года. Солнечные дни разрядки. Слева направо: Анатолий Добрынин, Хельмут Сонненфельдт, Леонид Брежнев, Виктор Суходрев, Генри Киссинджер, Лоуренс Иглбергер, Андрей Гомыко, Андрей Александров-Агентов. Фото: Владимир Мусаэльян / ТАСС
Наша группа обслуживания приехала рано утром; разместили нас в панельном двухэтажном доме с видом на стоянку автомобилей. Мне выдали ключ от небольшого номера на втором этаже. Там были кровать, книжный шкаф, холодильник и телевизор. Каждый вечер на ночном столике появлялся стакан прохладного кефира. Советская делегация обычно питалась на первом этаже, а американская в выделенном для них особняке.
Я услышал голоса и выглянул из окна: внизу стоял и курил Брежнев. Я увидел, как с лесной прогулки по асфальтированной дорожке возвращается Громыко. Вдруг Брежнев с телохранителем встали по стойке смирно. Они отдали честь, и Брежнев отрапортовал:
— Товарищ министр, все спокойно, все в порядке!
Брежнев был идеальным хозяином: через десять минут после приезда Киссинджера и его команды он пошел проверить, хорошо ли они устроились. Киссинджер не мог сдержать похвальных слов.
Его отличное настроение, возможно, объяснялось и тем, что ему сообщили из Вашингтона об отставке Холдемана (Гарри Холдеман, глава администрации Никсона с 1969 по 1973 год. — Ред.) и Эрликмана (Джон Эрликман — советник Никсона по вопросам внутренней политики. — Ред.). Американцы разместились в скромном двухэтажном деревянном доме в псевдодеревенском стиле, над входом в который красовались барельефы оленьих голов. Сам Брежнев проживал в таком же особняке.
С Киссинджером прибыли сотрудники СНБ (Совета национальной безопасности) Хельмут Сонненфелдт, Билл Хайленд, Уинстон Лорд, Лоуренс Иглбергер и Питер Родман. Остальные члены делегации остались в Москве. Киссинджер отказался от переводчиков госдепартамента, вновь доверившись Виктору (Суходреву. — Ред.) и мне — надежным и неболтливым дипломатам.
Встречи договорились проводить ежедневно — утром и днем. Хотя встречаться дважды предложил сам Брежнев, распорядок этот он не соблюдал. Его прогрессирующая усталость заставляла делать продолжительные перерывы.
Завидово, 1973 год. Фото: Владимир Мусаэльян / ТАСС
В ожидании американцев мы собрались в кабинете Брежнева на втором этаже его дома. Я осмотрелся. Вдоль стен стояли лакированные книжные шкафы, но книг там было мало. Большой телевизор был включен: показывали документальный фильм про природу. Картинка была ядовито-зеленой.
Появился Киссинджер с Соннен-фелдтом. Брежнева пока не было. Я попросил Генри подписать брошюру с текстами соглашений саммита 1972 года. Она была издана у нас небывалым тиражом в 100 тысяч экземпляров, по цене 18 копеек. Киссинджер увидел автограф Брежнева на обложке. Он написал «With good wishes» и поставил свою знаменитую подпись, напоминающую двуспальную кровать. Брошюра называлась «Советская программа мира в действии». Я показал автограф Александрову (Андрей Александров-Агентов, помощник Брежнева по международным вопросам. — Ред.). Он высказал мнение, что Киссинджер страдает политической близорукостью. Я сказал, что нет ничего предосудительного в том, чтобы представить нашему народу договоры по ОСВ и ПРО как выгодные для СССР — разве это не так? Он не успел ответить, как открылась дверь (как оказалось, спальни) и появился Брежнев. Добрынин (Анатолий Добрынин, посол СССР в США с 1962 по 1986 год. — Ред.), всегда чувствовавший себя непринужденно в его присутствии, спросил, что с телевизором.
— Ты тоже заметил, — с досадой сказал Брежнев. — Никак не могу убрать зеленый цвет, и мастер не может. Действует на нервы, правда?
(Я подумал: а ведь в начале этого года СССР успешно посадил на Луне наш второй Луноход…)
На столе лежали блокноты, в стеклянных стаканах стояли карандаши. Две пепельницы, очевидно, предназначались для Леонида Ильича и Виктора — единственных курильщиков. Когда я стал переставлять стаканы с карандашами — я знал, что они никому не понадобятся — Брежнев сказал, что это сделает сам.
Завидово. Фото: архив журнала «Огонек»
Перед началом встречи — время близилось к полудню — Брежнев отвел Киссинджера на балкон с прекрасным видом на сосновый лес. Киссинджеру балкон понравился, но по другой причине: во время перерывов он там шептался с Сонненфелдтом.
Мы сели; я занял свое любимое место в торце стола, чтобы лучше видеть говорящих. Если было плохо слышно, можно было попытаться читать по губам. Брежнев уселся спиной к окну. Вдруг, не меняя выражения лица, он достал большой охотничий нож и положил его возле своих бумаг. Раздался нервный смех.
У Брежнева была странная привязанность к ножам. Они успокаивали его. Он любил поигрывать ими, резать яблоко во время разговора… Его также интересовали пистолеты, охотничьи ружья и, конечно, быстрые автомобили.
Разговор он обычно начинал с небольшого представления, шутки или анекдота. Он предложил:
— Давайте неделю не будем выходить на связь: мир обрадуется — нету Киссинджера!
Киссинджер согласился:
— Для моих подчиненных в госдепартаменте это будет праздник…
«Борьба за мир будет такой яростной, что камня на камне не останется»
Брежнев убрал нож и приступил к беседе. Долго говорил об ответственности лидеров обоих государств:
— Мы принадлежим к поколению, которое должно пройти через много этапов и двигаться быстрее, чем раньше…
Киссинджер знал, как сразу создать приятное настроение: он заверил генерального секретаря, что президент Никсон уделяет подготовке летнего визита Брежнева в США больше времени, чем на любого другого иностранного лидера. В Америке ему будет комфортно.
Важнейшим пунктом повестки дня в Завидове было соглашение о предотвращении ядерной войны.
Брежнев предложил эту идею Киссинджеру еще в апреле 1972 года перед первым саммитом. Разговоры об этом шли уже почти год, но прогресса не было. Брежнев ударил ладонью по столу:
— Давайте приступим к делу. Остался только этот документ: о том, как всех разбомбить!
Все засмеялись. (Я вспомнил об этом эпизоде в 1984 году, когда президент Рейган решил проверить микрофон перед началом радиообращения: «Начинаем бомбить Россию через пять минут!»)
Брежнев продолжил:
— Борьба за мир будет такой яростной, что камня на камне не останется… Взгляните на Александрова; он пожертвовал собой в борьбе за мир.
У бедного Александрова правая рука была в гипсе: перед приездом в Завидово он сломал ее, ударив о спинку кровати — взбивал подушку. Он научился писать левой рукой и периодически подсовывал мне смешные записки; его почерк с каждым разом становился лучше.
Лицо Брежнева стало серьезным. Он сообщил, что не все члены Политбюро знают о проекте соглашения:
— Мы не говорили об этом нашим союзникам, даже Польше и ГДР, куда я вскоре отправлюсь.
Если американцы поверили его словам, у них могло сложиться неверное представление об отношениях между участниками Варшавского договора. Передача конфиденциальной информации союзникам была одним из способов поддержания влияния СССР. (Александров убрал эту фразу Брежнева из моей записи беседы.)
Киссинджер сказал:
— С нашей стороны об этом проекте знают только президент и те, кто сидит
за этим столом. У вашего МИДа есть преимущество перед нами; там его читали. США продолжат консультации с союзниками, но только в общем плане…
Сонненфелдт насмешливо улыбнулся; глаза Киссинджера блеснули.
— В нашем кабинете тоже никто не знает, — добавил Киссинджер. — Если кто-то узнает, ему придется просить политического убежища в Советском Союзе.
Брежнев заверил его, что в СССР такому человеку обеспечили бы «хорошую жизнь».
И Киссинджер, и Брежнев создавали здесь видимость секретности, хотя необходимости в этом не было. Их слова были неубедительны. Брежнев, похоже, сам понял это, и исправился, сказав, что отношения между двумя странами не должны настораживать союзников.
Завидово, 1973 год. Фото: Владимир Мусаэльян / ТАСС
— Я бы на это не рассчитывал, — задумчиво произнес Киссинджер.
Брежнев считал соглашение о предотвращении ядерной войны настолько важным, что он даже попытался увязать следующий саммит с согласием США на советский проект. Он сказал, что если Никсон подпишет его в нынешнем виде, он войдет в историю как величайший президент. Киссинджер промолчал.
Главным недостатком проекта была его антикитайская направленность. Нами предлагалось, чтобы СССР и США договорились не использовать ядерное оружие друг против друга, однако возможность его применения против третьей страны — Китая — оставалась открытой. Кроме того, получалось, что в случае войны в Европе США не будет позволено нанести ядерный удар по Советскому Союзу.
Киссинджер сопротивлялся. Он хотел, чтобы договор никоим образом не был похож на антикитайский сговор. Ему удалось смягчить формулировки; сопротивления особого и не было.
Он показал телеграмму, которую, он утверждал, только что получил от президента. Он зачитал ее вслух. Тон ее был резкий: Никсон настаивал, чтобы Киссинджер «строго следовал» его инструкциям. Ни при каких обстоятельствах он не должен парафировать окончательный текст соглашения, хотя может дать письменное заверение, что суть его не будет американской стороной изменена. «Это предел нашей гибкости», — писал Никсон. Киссинджер передал телеграмму Виктору, чтобы он перевел ее на русский. (Брежнев позже сказал нам, что посчитал слова Никсона «грубыми».)
Киссинджер предупредил, что среди членов его команды в Москве нет специалистов по международному праву или лингвистов, чтобы изучить окончательный текст, а вот Громыко может в любой момент связаться с договорно-правовым отделом МИД. Громыко показал пальцем на Виктора и меня:
— Мои лингвисты здесь.
Но настаивать он не стал.
После долгих препирательств стороны вышли на компромиссный вариант без антикитайского подтекста, но с важной оговоркой. В итоге было записано, что обе стороны «будут действовать так, чтобы… исключить возникновение ядерной войны между ними и между каждой из сторон и другими странами». Эта формулировка была максимально приближенной к предложенному нами обязательству не применять ядерное оружие — большего добиться не удалось. У Киссинджера не всегда получалось размывать договорные тексты: он пошел на использование слова «действовать» вместо «делать все возможное», как он вначале хотел.
Перешли к Вьетнаму. Словно фокусник, Киссинджер извлек из кармана еще одну телеграмму и передал ее Добрынину, чтобы тот зачитал ее по-русски. Глядя через его плечо, я прочитал первые несколько фраз от помощника Никсона: «Президент написал на вашей телеграмме следующее: доведите до Брежнева, что любые крупные враждебные действия со стороны Северного Вьетнама с настоящего момента и до момента его визита могут иметь здесь катастрофические последствия…» Киссинджер ждал, как отреагирует Брежнев, но реакции не последовало. Эта сцена смотрелась странно: советские руководители никогда не показывали шифротелеграммы иностранцам, и никогда без специального указания не зачитывали их вслух. У Брежнева появились подозрения: общение Киссинджера с Вашингтоном было слишком быстрым, чтобы быть похожим на правду. (Спустя много лет я узнал, что телеграмма президента была придумана Белым домом, чтобы воздействовать на Брежнева.)
Заметив наши удивленные взгляды, Киссинджер не удержался и добавил:
— Наверное, ваши эксперты уже раскрыли наши шифры… Если мы будем давать вам все наши телеграммы, ваш государственный аппарат вконец запутается. У нас единственная защита — все сообщать другой стороне; тогда она не сможет отличить правду от вымысла.
В чем-то он был прав.
«Киссинджер неуклюже проплыл брассом»
Во время перерыва Брежнев отвел Киссинджера к небольшому столу, чтобы продемонстрировать две пухлые папки с поздравительными письмами по случаю недавнего присуждения ему Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Он попросил меня перевести Генри несколько особо теплых писем. Киссинджер поздравил лауреата и вежливо полистал обе папки. Он был в хорошем настроении. (Он не сказал, что получил сообщение об идее президента назначить его госсекретарем. О назначении будет объявлено через три месяца. Возможно, Никсон хотел использовать Киссинджера в качестве «живого щита», чтобы отбиваться от нарастающего вала критики в связи с уотергейтским скандалом.)
Генри Киссинджер (слева) и Анатолий Добрынин. Фото: AP
После Международной Ленинской премии мира награды полились на Брежнева потоком: Золотая медаль Мира имени Жолио-Кюри, Золотая медаль имени Карла Маркса за выдающиеся достижения в области общественных наук, премия «Золотой Меркурий» за вклад в развитие торговли… В общей сложности он был награжден четырьмя золотыми звездами Героя Советского Союза (за выдающиеся заслуги во время боевых действий и в мирное время) и звездой Героя Социалистического Труда (за исключительные трудовые заслуги перед государством). Хотя Брежнев и побывал на полях сражений Великой Отечественной войны, его в основном вспоминали — довольно тепло — как политработника, умевшего поднять боевой дух. Теперь он встал в один ряд с другими обладателями золотых звезд героя — Андреем Сахаровым, за разработку водородной бомбы, Игорем Курчатовым, отцом советской ядерной программы, и Сергеем Королевым, благодаря которому был запущен первый спутник, а Юрий Гагарин совершил первый полет в космос.
Брежнев уставал: не приходил вовремя на назначенные встречи, словно жил в другом часовом поясе. Вносил беспорядок в программу: ее приходилось постоянно менять. Не сообщал заранее о своем дневном отдыхе — ни американцам, ни нам.
В первый день, когда мы отправились на обед после утреннего раунда, Брежнев предложил продолжить переговоры в 17.00. Когда наступил назначенный час, меня отправили к Киссинджеру с просьбой прийти на беседу в 19.00.
Кто-то предложил посетить бассейн. Я единственный решил пойти вместе с американцами. Объяснил им правила: переодеться, помыться, поплавать, снова помыться, вытереться большими белыми полотенцами и отдохнуть в предбаннике, где стоял электрический самовар, и отведать горячего чая с медом и лимоном. В плавках сотрудники СНБ выглядели уязвимыми. Киссинджеру не мешало бы сбросить вес, подумал я. Я сделал заднее сальто с бортика, чтобы показать, насколько разносторонними могут быть кремлевские переводчики. Мой трюк стал для американцев неожиданностью. Киссинджер неуклюже проплыл брассом, что напомнило заплыв Мао Цзэдуна в водах реки Янцзы.
Брежнев и Никсон в Ялте, 1974 год. Фото: Юрий Абрамочкин / РИА Новости
Вечером мы собрались в кабинете Брежнева. Распахнулась боковая дверь — я увидел, как в глубине спальни медсестра убирает постель. Брежнев зашел в кабинет, пошатываясь, и вдруг повалился вперед. Добрынин подскочил, чтобы его удержать. В последний момент Брежнев выставил правую ногу и удержался. Он широко улыбнулся, ожидая нашей реакции. Все с облегчением засмеялись. Сонненфелдт заснял этот эпизод; из присутствующих только у него был фотоаппарат. Его коллекция личных фотографий с Брежневым, наверное, самая большая за пределами ТАСС.
Брежнев устроил это маленькое представление специально: показать, что он полон сил. В ближнем кругу знали о его чрезмерном употреблении снотворных. Эта привычка подрывала его способность сосредотачиваться, но предупреждения врачей он игнорировал. Периоды возбуждения чередовались у него с сонливостью. Еще одной проблемой было курение: он никак не мог бросить. Он продемонстрировал Киссинджеру сигаретный дозатор размером с обычную пачку. Врач настроил его на выдачу одной сигареты в день. Когда Киссинджер похвалил хитроумное устройство, Брежнев спокойно достал из кармана обычную пачку и закурил.
В тот вечер Брежнев выглядел полным сил — возможно, после витаминной инъекции. Разговор продолжался пять часов без перерыва и закончился глубоко за полночь. У меня ныла рука. Виктор курил сигареты одну за одной; его голос становился все более хриплым. Кроме него курил только Брежнев.
«Можете предоставить нам кредит на два миллиарда долларов?»
Обычно Брежнев предлагал Киссинджеру говорить первым. Но ему надоедало долго слушать английскую речь, а затем столько же — русский перевод. Он рисовал в блокноте, ёрзал в кресле, смотрел на часы и оглядывался, будто ждал, что кто-то объявит перерыв. Иногда он перебивал Виктора; тогда ему напоминали, что перевод предыдущего высказывания еще не завершен. Когда заканчивалось обсуждение какого-нибудь вопроса, он в своей памятке проводил карандашом жирную черту.
У Брежнева не хватало терпения обсуждать технические или правовые детали, но когда речь заходила об общих целях и стратегии, он был весь внимание. Он вновь и вновь подчеркивал свое намерение перенаправить советско-американские отношения в «надежное русло». В том же духе высказывался Киссинджер; он подчеркивал стремление Никсона добиться коренных изменений в наших отношениях, в том числе в торговле. Торговля играет ключевую роль, сказал он; пока ее сдерживало состояние политических связей, но теперь им суждено ее стимулировать.
Тут Брежнев не удержался:
— Можете предоставить нам кредит на два миллиарда долларов?
Киссинджер ответил, что, насколько ему известно, самый крупный кредит от Экспортно-импортного банка — на один миллиард — был предоставлен Бразилии, а может, Великобритании… Он не помнит. Во всяком случае, подобных сделок раньше не было.
Брежнев повернулся ко мне и прошептал:
— Ну и что, жирафов тоже раньше не было…
Он заговорил о перспективе заключения небывалого контракта на 40–50 лет (потом он сократил срок до 25–30 лет) на обработку газа, сжигаемого в факелах на советских месторождениях. Каждый год теряются миллиарды кубометров. Сначала СССР будет расплачиваться товарами. Хитро улыбнувшись, он предупредил, что Западная Европа активно развивает экономические связи с Советским Союзом:
— Америке может ничего не достаться. Я думал, Америка — богатая страна, а она, похоже, бедная.
Это был не очень эффективный довод. Я слышал его десятки раз: он никогда не срабатывал. Киссинджер прореагировал сразу:
— Американские бизнесмены пугливые; в нарушение постулатов марксизма, они не понимают своих истинных интересов.
Он знал, что из-за прошлогодних заморозков советский урожай озимых мог сократиться на треть. Это ударит по поголовью скота. СССР не удалось своевременно получить кредиты от Японии и Западной Европы. Именно на этом направлении США могли оказывать мягкое политическое давление.