Ассистировать столь звездному и прославленному ансамблю чекистов, срочно стянутых в Париж, должен был «Андрей». Под этим псевдонимом работал Судоплатов. Был нанят самолет для полета в Испанию и на его борту в полете Эйтингоном и Судоплатовым Скоблин был убит и сброшен в горах (см. сноску 5). Награды не заставили себя ждать. Указами ЦИК СССР 13 ноября 1937-го Эйтингон и Судоплатов были награждены орденами Красного Знамени. Орден боевой и очень высокий.

Как позднее вспоминал Эйтингон, в 1938-м судьба вновь свела его с Судоплатовым. По указанию Москвы он был срочно направлен в Париж, где ему следовало «обеспечить безопасность отъезда в СССР, после блестящего личного выполнения задания, тов. Судоплатова П. А., а также некоторых других работников, по аналогичным делам»6. Стоит пояснить — «Андрей» уносил ноги из Роттердама, где в мае 1938-го осуществил убийство лидера украинского национального движения Евгения Коновальца. Причем общественно опасным способом — подсунул ему начиненную взрывчаткой конфетную коробку. «Пьер» помог скрыться не только «Андрею», но и другим боевикам НКВД, наследившим в Париже.

Другим путем «рассчитаться» нельзя

Серия организованных Судоплатовым и Эйтингоном послевоенных актов индивидуального террора, начавшись в 1946-м (см. сноску 7), продолжилась и в 1947-м. Одной из жертв стал американец Исай Оггинс. Его история и печальна, и поучительна. Как отмечено в архивной справке:

Но, похоже, выпускать Оггинса из заключения — а срок его подходил к концу — никто и не собирался. Министр госбезопасности Абакумов написал 25 июля 1946-го письмо Молотову, в котором изложил обстоятельства дела американца, напомнив, что ему осталось сидеть 8 месяцев, и прямо поставил вопрос — надо ли дело Оггинса направить на пересмотр для досрочного освобождения. В Кремле колебались. Наконец, весной 1947-го решение созрело. В письме Абакумова Сталину и Молотову от 21 мая 1947-го был изложен план решения проблемы.

Оггинсу было назначено умереть. Абакумов писал, что МГБ считает невозможным освобождение Оггинса, так как он может расконспирировать методы работы советской разведки, выдать известную ему зарубежную агентуру, а также рассказать о режиме содержания заключенных в тюрьмах и лагерях. И далее изложил план предстоящего убийства заключенного американца:

В Кремле предложение одобрили. На письме Абакумов пометил: «Утверждено. Передал об этом лично мне т. Молотов. 10 июня 1947 г.» (см. сноску 10). Дело поручили Эйтингону, но он существенно скорректировал план расправы и решил не усложнять дело выдумыванием деталей про Норильск. Как отмечено в архивных документах: «План уничтожения Оггинса был составлен 30 июля 1946 (см. сноску 11) года Эйтингоном. Согласно этому плану, умерщвление Оггинса должен был произвести Майрановский в помещении спецлаборатории путем применения к нему спецпрепарата. Когда была осуществлена эта операция, данных не имеется. К уголовному делу Оггинса приобщено свидетельство ЗАГСа г. Пензы о его смерти, наступившей якобы от паралича сердца 13 января 1947 года в Пензенской тюрьме» (см. сноску 12).

Кстати, на следствии Эйтингон в показаниях добавил любопытный штрих. Абакумов ему рассказал, как при подготовке операции Молотов вникал во все детали и выражал опасение, что американцы будут настаивать на выдаче им трупа Оггинса.

Справедливы ли были опасения Абакумова, что американец может выдать известную ему советскую агентуру? Ответ на этот вопрос также содержится в цитированном выше документе:

Злоумышленников так и не нашли. Преступление, как водится, хотели списать на бандитов, тем более что сразу же стали распространяться слухи: нападение — «дело рук НКВД». Ведь Теодор Ромжа был фигурой заметной. Он окончил в Риме греко-венгерский колледж иезуитов «Германикум», богословский факультет при университете Грегориана и колледж «Руссикум». В 1944-м Ватикан назначил Ромжу епископом Греко-католической церкви. Ромжа выступал за присоединение Закарпатской Украины к Чехословакии и отказался подписать манифест Народной рады о присоединении Закарпатской Украины к СССР.

Когда вышел декрет о беспрепятственном переходе из униатской веры в православную и, соответственно, передаче униатских церквей, Ромжа выступил решительно против, развернув активную деятельность по сплочению униатов.

Генеральские будни

Начиналось все как обычно и вполне буднично. Министр госбезопасности Абакумов 18 апреля 1950-го направил Сталину письмо с просьбой дать санкцию на арест писателя-драматурга Владимира Соловьева (см. сноску 16), мотивируя тем, что он «активный враг советской власти». Материал на писателя подобрался серьезный: «По оперативным данным, он на протяжении 1935–1950 гг. среди своего окружения систематически клеветал на Партию, государственный строй СССР, национальную политику Советского правительства и на советскую действительность, писал и распространял антисоветские стихи. В 1947 году написал пьесу «Совесть», которая при обсуждении на секретариате Союза советских писателей была признана клеветнической, антисоветской» (см. сноску 17). К удивлению министра, Сталин санкцию не дал. И не потому, что не поверил Абакумову, столь убедительно изложившему факты. Вероятно, Сталин ожидал от писателя новых патриотических пьес. Ведь в последней — «Великий государь» (об Иване Грозном) царь был изображен мудрым правителем, радевшим о державе. Ну то что надо! И Сталин предложил другой, нетривиальный ход. Зачем сразу арест, может, стоит просто слегка «вразумить». А кому это следовало поручить — понятно… Есть такие люди в МГБ!

Что произошло позднее, изложено сухим языком донесения: «Соловьев в марте 1951 года рассказывал одному своему знакомому о том, что в августе 1950 года вечером у подъезда дома, где он живет, несколько неизвестных мужчин напали на него и избили якобы за его проамериканские стихи» (см. сноску 18).

Нет нужды строить догадки о том, кто бы это мог быть:

Соловьев был избит сотрудниками спецслужбы при личном участии Эйтингона» (см. сноску 19).

Вот как! А что, самая подходящая работа для прославленного генерала — бить писателя в подворотне.

«Буржуазный националист»

В конце концов, давние мрачные предчувствия Эйтингона оправдались. В октябре 1951-го он действительно был арестован и обвинен в «еврейском национализме» и «вредительской и подрывной» деятельности в МГБ. На следствии Эйтингон повел себя правильно. Осторожно признавая ошибки, а скорее, «упущения» по службе, он тут же принялся излагать всяческие прожекты по улучшению разведывательной работы и строить планы закордонных операций. Конечно, лелеял мысль, что такой профессионал, как он, еще пригодится, и из тюрьмы его вытащат. На допросе 8 февраля 1952 года, протокол которого на следующий день отослали Сталину, Эйтингон корил себя, что мало использовал американцев, дескать, все они продажны и за деньги готовы на все: «Для американца ничего не стоит предать чеха, румына или поляка, и я уверен, что при хорошей обдуманной комбинации два сержанта американской армии, не задумываясь, за деньги доставят руководителя украинских националистов — бандита Бендеру (см. сноску 20) в советскую зону». Не забыл Эйтингон и о других чувствительных для Сталина темах — высказывался о том, как досаждать американцам в Японии, как поддерживать курдов, и даже о том, какие подходы надо искать к Тито.

Сталин не заинтересовался, и Эйтингон продолжал сидеть. Его обвинили не только в проявлениях «буржуазного национализма», но и в невыполнении плана активных чекистских мероприятий за границей. Попросту — никого не убивали, так сказать, бездействовали.

Эйтингон признавал ошибки, но все сваливал на Абакумова, который «выдумывал самые различные предлоги, чтобы не разрешать проводить активные чекистские мероприятия за границей». В этих условиях, сетовал Эйтингон, «Судоплатову как начальнику и мне — его заместителю приходилось выдумывать, чем бы занять подчиненных нам сотрудников, чтобы создать хотя бы видимость работы» (см. сноску 21).

С точки зрения Сталина, это безделье и было самым большим преступлением. 4 декабря 1952-го было принято продиктованное Сталиным постановление ЦК КПСС «О положении в МГБ». В нем тиран пенял чекистам, что они прикрываются «гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов» и «забыли указания Ленина о том, что классовая борьба — это жестокая борьба, а не пустая болтовня, не понимают той простой истины, что нельзя МГБ представлять без диверсий, проводимых им в лагере врага» (см. сноску 22).

Трудно сказать, чем бы закончилось дело Эйтингона. В представленном на утверждение Сталину в феврале 1953-го проекте обвинительного заключения по делу министра госбезопасности Виктора Абакумова он не значился в числе подсудимых, хотя там же приводились его показания, уличавшие бывшего министра. Дело «еврейского националиста» Эйтингона и еще восьми высокопоставленных чекистов выделили из дела Абакумова в особое производство. Скорее всего, планировалось осудить Эйтингона в индивидуальном порядке.

Его вновь назначили заместителем Судоплатова. Но после падения Берии Эйтингон был снова арестован 21 июля 1953-го, и теперь его обвинили вполне серьезно. Всплыли и индивидуальные убийства, и деятельность лаборатории «Икс», где испытывались яды на людях. Выяснилась прямая причастность Эйтингона к жестоким опытам. В 1945-м, когда лаборатория осталась без руководителя, передавая слова наркома Меркулова, Судоплатов заявил, что «руководство спецлабораторией будет осуществлять в дальнейшем Эйтингон, который должен все знать, прежде чем применять яд, и учить этому других»23.

Эйтингон был приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 6 марта 1957-го по ст. 17–58–1 «б» УК РСФСР к 12 годам заключения. Наказание отбывал во Владимирской тюрьме. 20 марта 1964-го он вышел на свободу, работал редактором в издательстве «Международные отношения» и вел жизнь скромного пенсионера.

Обобщенные справки по их делам устали писать, приходилось повторять одно и то же. Так, заместитель председателя КГБ Пирожков подписал 16 января 1976-го очередную справку о Судоплатове и Эйтингоне, где суммировал их основные преступления: «Созданная по указанию Берия и возглавлявшаяся Судоплатовым и Эйтингоном «особая группа» совершала расправу над гражданами без суда и следствия. В 1946–1947 гг. под их руководством были проведены четыре операции, в результате которых умерщвлены: в Саратове — Шумский, являвшийся в прошлом ответственным партийным и советским работником; в Ульяновске — инженер Самет; в Закарпатье — епископ униатской церкви Ромжа, и в Москве — Оггинс, являвшийся в прошлом негласным сотрудником НКВД. Судоплатов и Эйтингон признали, что операции по ликвидации названных лиц проведены под их руководством. Они признали также, что с их участием была разработана операция по избиению советского литератора, лауреата Государственной премии Соловьева».

А был ли рыцарь?

Наум Эйтингон не дожил до реабилитации. Говорят, будто на его похоронах в мае 1981-го кто-то из присутствовавших ветеранов-сослуживцев патетически изрек: «Сегодня у этой могилы как бы завершается рыцарская эпоха в истории нашей ЧК…» Странное и весьма изощренное представление о рыцарстве. А может, служба по ведомству «мокрых дел» и искусство убивать из-за угла действительно считается рыцарством? Эйтингона реабилитировали тогда же, когда Судоплатова, — в 1992-м. Их уголовные дела были тесно связаны общими преступлениями, соответственно, все тот же помощник главного военного прокурора полковник юстиции Николай Анисимов принял решение о посмертной реабилитации Эйтингона. Вот что значит культ государства. И во имя государства — можно все. Но исторические факты и наскоро состряпанная реабилитация не отменяют страшной вины Судоплатова и Эйтингона в убийствах.