В ночь, когда случилось это, мне было 12 лет. Совсем немного, чтобы понять, что произошло, но достаточно, чтобы запомнить. Я запомнил.
…Телефонный звонок раздался ближе к утру. Такими отрывистыми трелями мог надрываться только межгород. «В те баснословные года» телефон в свердловских квартирах встречался не чаще, чем телевизор, — то есть почти совсем не встречался. У нас телефон был — отец все-таки служил главным инженером главка.
Разговор по межгороду был коротким. «Этого не может быть…» — сказал отец и повесил трубку, на нем не было лица. Мама включила настольную лампу и села на кровати.
— Это Мирек, — прошелестел отец. Таким голосом обычно говорят, когда не хватает воздуха: силишься вдохнуть и не можешь.
Мирослав (для отца — Мирек) Брхань звонил из Брно. Они познакомились во время отцовской командировки в Чехословакию и подружились — как оказалось, до края, до истечения жизни обоих.
Вернувшись из чехословацкой командировки, отец стал донимать маму рассказами о «другом мире», где все друг другу рады, а «если ты постучишься в двери даже к случайным людям, они тебя примут как родного».
Поэтому ночью, когда всё случилось, отец и сказал: этого не может быть.
Много позже я узнал, о чем кричал в трубку Мирек Брхань. Он кричал, что им там не нужны наши солдаты, что нет никакой контрреволюции, и они все проблемы решат сами. «Сеня, зачем танки?!» — кричал Мирек.
После вторжения его исключили из КПЧ. «Нормализаторы» — так в Чехословакии называли верных ленинцев-сталинцев, пришедших к власти на советских штыках, — придумали нечто совсем иезуитское: они не исключали, они «вычеркивали» из партии. «Вычеркнули» 500 тысяч — каждого третьего коммуниста. И Мирека тоже. По сути, вычеркнули из жизни.
Мирек, металлург и инженер, как и мой отец, ушел в истопники (многие тогда уходили в кочегарки, например, Иржи Динстбир — будущий министр иностранных дел Чехословакии при президенте Гавеле). Отец оставался в КПСС вплоть до перестройки.
Архитектор Пражской весны Зденек Млынарж был «вычеркнут» в 1970 году. Горбачев, который называл Млынаржа «самым дорогим другом», пережив августовский путч, оставался в партии до ноября 91-го… Они, студенты юрфака МГУ, подружились в 1951 году, поселившись в одной комнате университетской общаги на Стромынке. Много позже Горбачев скажет: «Наши взгляды во многом совпадали».
Судьбы четырех совершенно разных людей уместились в одном поколении. Мирек и мой отец, Млынарж и Горбачев не бросили, не предали друг друга. На мой обывательский взгляд, именно в этом они и были «великими реформаторами» — не только не убий, но и не предай!
«Мишка, что же с нами теперь будет?»
Зденек Млынарж родился 22 июня 1930 года в городе Высоке Мито на северо-востоке Чехии, в семье военного. По стопам отца не пошел, более того — по окончании школы, тогда ему не было и шестнадцати, вступил в КПЧ и свято верил в правое дело: «Моя коммунистическая вера оставалась закрытой системой, куда не проникали извне никакие другие идеи, доводы и даже опыт реальной жизни».
В 1951 году Млынарж уехал по студенческому обмену в Москву учиться в МГУ на юридическом. Его соседом по комнате и одногруппником оказался Горбачев. «Все знали нас как закадычных друзей», — впоследствии признавался Млынарж. Доверяя друг другу, они говорили обо всем, кроме… Сталина. Чего было больше в этом взаимном молчании — благоговения или страха перед вождем — можно только гадать. Но когда Сталин умер, Млынарж спросил Горбачева: «Мишка, что же с нами теперь будет?»
Михаил Горбачев и Зденек Млынарж. Фото: архив
Впрочем, Млынарж считался весьма благонадежным товарищем на самых высоких этажах партноменклатуры, словом — был на хорошем счету, не случайно же его выбрали «парторгом» чешских студентов-коммунистов, которые учились в Москве. Но такое уж было время, что и на него, безоглядно преданного идее, «бдительные» однокурсники донесли куда следует, обвинив в «пораженчестве». Впрочем, Млынаржу повезло: из Праги старшие товарищи окрикнули доносчиков — ваше дело учиться, а не шпионить друг за другом. Этот окрик, как вспоминал Млынарж, укрепил его «партийную веру».
Тем не менее позже он признавался: «Именно пять лет, проведенных в Москве, дали мне пищу для первых серьезных идеологических сомнений». И причина была не «в убогой бытовой среде советских людей, в нищете и отсталости их жизни». Млынарж не винил в этом коммунизм и коммунистов. По-настоящему его тревожили не «негативные стороны советской жизни», а «отсутствие чего-то позитивного, что можно было бы им противопоставить», — то есть отсутствие самих коммунистических ценностей.
В комнате московской общаги, где кроме Млынаржа жили еще шесть человек, на стене висел плакат с изображением Сталина. Студенты, когда пили водку, поворачивали вождя лицом к стене.
Пили помногу, литрами, и подолгу, часами, — и непьющий Зденек сделал открытие: пьянея, однокурсники начинали рассуждать «все более и более здраво».
Несмотря на все сомнения, Горбачев и Млынарж были убежденными коммунистами: «Мы верили в то, что коммунизм — это будущее человечества, а Сталин — величайший вождь». И Горбачев с гордостью (ну а как иначе?) рассказывал своему чешскому другу, как в выпускном классе получил пятерку за сочинение на тему «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет». Сочинение ставили другим учащимся в пример.
Однажды они пошли на фильм «Кубанские казаки». «Вранье», — шептал Миша на ухо Зденеку, комментируя фестивальное действо на экране: песни, пляски, идиотский смех и бутафорское изобилие на прилавках сельпо в «потемкинской деревне», которую построил мэтр Пырьев.
Вернувшись из Москвы в 1955 году, Млынарж начал работать в пражском Институте государства и права. Возможно, с академических высот лучше был виден «социализм с человеческим лицом»…
В 1967 году, спустя 12 лет, архитектор Пражской весны, реформатор Млынарж и 1-й секретарь Ставропольского горкома КПСС Горбачев встретились вновь — на Ставрополье. Их встрече предшествовали события исторического масштаба — в том числе, ХХ съезд КПСС и кровавое подавление советскими войсками восстания в Венгрии в 1956 году. Возможно, именно тогда Млынарж поделился с Горбачевым уверенностью, что политическая система и в Чехословакии, и в СССР не выживет без демократизации.
«Мои советские собеседники, — вспоминал Млынарж, — считали, что в Советском Союзе о наших концепциях даже говорить не стоит. Но они считали чрезвычайно важным, чтобы реформы в Чехословакии увенчались успехом. Тогда, возможно, и в Советском Союзе удастся провести назревшие преобразования, пойти по пути демократизации».
От августа 68-го — до ноября 89-го
Как бы то ни было, именно в 1967 году партийное руководство поручило Млынаржу разработать политические рекомендации с последующим их обсуждением на XIII съезде КПЧ, его планировали провести в 1970 году. Зденек и его коллеги сосредоточились на двух основных вопросах новой политики: во-первых, речь шла о месте Чехословакии в содружестве социалистических стран, во-вторых — о роли коммунистической партии внутри страны.
На новые вызовы Млынарж попытался ответить в статье «К демократической политической организации общества», в которой пришел к выводу, что плюралистическая общественно-политическая система — лучший для Чехословакии выбор. Социализм как общественный строй, настаивал Млынарж, может сохранять в себе движущие силы европейского капиталистического развития, независимость и субъектность личности. Политическая система, основанная на этом принципе, называется плюралистической, и Чехословакия должна осуществить эксперимент именно по созданию плюралистического общества, аналогов которому в социалистических государствах нет.
Прага. Август 1968 года. Фото: AP
Млынарж считал себя коммунистом-реформатором, которому был близок и понятен демократический плюрализм. В 1968 году он входил в ближайшее окружение главы компартии Александра Дубчека. Самый молодой (38 лет) секретарь ЦК КПЧ, Млынарж пытался примирить концепцию социалистической экономики с идеологией либеральной демократии. Такого советские геронтократы допустить не могли. В чешские окна заглядывал август…
Из воспоминаний члена президиума, секретаря ЦК КПЧ Зденека Млынаржа:
«На заседании президиума ЦК КПЧ, затянувшемся 20 августа 1968 года до полуночи, Черника (председателя правительства ЧССР. — В. Я.) вдруг позвали к телефону. Звонил министр обороны Дзур. Он сообщил, что войска Советского Союза и воинские части четырех стран — членов Варшавского договора перешли границы Чехословакии. Я почувствовал шок подобно пережитому во время автомобильной катастрофы. Я физически чувствовал, как кончается моя жизнь коммуниста. Всё оказалось вдруг лишенным смысла — и идеи, и действия. Несколько позже я вернулся к реальности. Тот же зал заседаний, те же люди — но всего за несколько минут мир стал неузнаваемым.
Я слышал голос Дубчека:
— Так все-таки они пошли на это. И так они поступили по отношению ко мне! — Для него оккупация была личным поражением.
Внезапно двери кабинета Дубчека распахнулись, ворвались примерно восемь солдат и младших офицеров, обступили нас сзади и направили оружие нам в затылки. Вслед за ними вошли два офицера. Один из них был полковником. Вел он себя уверенно и нагло. Он заявил, что берет нас «под охрану», и начал отдавать приказы. Кто-то, кажется Дубчек, что-то сказал, и полковник заорал: «Не разговаривать, сидеть тихо! По-чешски не говорить!» <…> Солдаты перерезали все телефонные провода в кабинете, закрыли окна, чтобы не было слышно криков толпы, собравшейся вокруг ЦК. Мы сидели вокруг стола молча, с направленными нам в затылки автоматами. Франтишек Кригель (председатель Национального фронта ЧССР. — В.Я.) посмотрел на часы. Было пять с чем-то утра 21 августа 1968 года».
Между тем ТАСС информировал советских людей:
- «Население проявляет спокойствие. Многие чехословацкие граждане выражают воинам союзных армий свою признательность за своевременный приход в Чехословакию — на помощь в борьбе против контрреволюционных сил».
А вот что писала «Комсомолка»:
- «Молодые ребята из Вологды, Волгограда, Москвы достойно представляют здесь наш народ, всю нашу миролюбивую армию. Они убедительно объясняют подстрекаемым реакцией группам молодежи, что советский народ заботится лишь о том, чтобы социализм был сохранен и развивался в дружественной нам Чехословакии».
Нормализаторы, лишив Млынаржа партийных и государственных постов, дозволили ему заниматься изучением насекомых в пражском Национальном музее. Возможно, Млынарж — единственный в мире интеллектуал, который известен не только как исследователь политических хитросплетений, но и как энтомолог. Видимо, у насекомых и политиков есть что-то общее…
В начале 1977 года Млынарж подписал «Хартию 77», под которой уже стояли подписи более тысячи чехов и словаков, в том числе — Вацлава Гавела. Это был манифест, программа сопротивления чехословацких диссидентов коммунистическому режиму, призыв к единомышленникам сделать все возможное для защиты прав человека. Реакция властей была молниеносной и жестокой, тайная полиция усилила давление на правозащитников до такой степени, что Млынарж был вынужден покинуть Чехословакию. Его приняла Австрия, а канцлер Альпийской республики Бруно Крайский лично поучаствовал в трудоустройстве чехословацкого диссидента. В Австрийском институте международной политики Млынарж возглавил исследовательскую группу, которая занималась изучением «переходного периода» — предпосылок и условий кардинальной трансформации коммунистических режимов в Восточной Европе.
Прага. Август 1968 года. Фото: AP
В ноябре 1989 года грянула «бархатная революция» (это название для массовых акций протеста придумала первая жена Млынаржа, соратница Гавела по «Гражданскому форуму» Рита Климова). Коммунистический режим в Чехословакии пал. Млынарж вернулся в Прагу.
Информационный вакуум, сопровождавший на первых порах акции протеста, полнился невероятными слухами, «сенсационными фактами» и даже астрологическими прогнозами. В общем, всё как обычно…
Эта волна докатилась и до Млынаржа. Я помню, как «знающие люди» в многотысячной толпе на Вацлавской площади утверждали, что он, Млынарж, — совместный проект представителей умеренного крыла чехословацкой госбезопасности (StB) и их коллег из КГБ. Якобы они замышляли двинуть Млынаржа в президенты Чехословакии, и якобы сам Горбачев одобрил этот замысел. Голосование в парламенте республики было намечено на конец декабря 1989 года. Закипающие страсти выплескивались на улицы. И когда они достигли пика, Млынарж выступил с убедительным опровержением конспирологических версий.
Депутаты, в то переходное время представлявшие в парламенте коммунистический режим, единогласно (!) избрали президентом ЧССР Вацлава Гавела. Впрочем, у него и соперников не было, да и не могло быть…
Млынарж тем не менее предпринял попытку вернуться в политику и спустя семь лет — в 1996 году — возглавил на выборах в Законодательное собрание Чехии Демократическую социалистическую партию «Левый блок». Но проиграл и вернулся в Инсбрук, по прошествии года умер в Вене от рака легких. Ему было 66 лет…
Пражская весна и реформы Горбачева
Из стенограммы выступления Зденека Млынаржа на семинаре «Пражская весна, двадцать лет спустя» (июль 1988 года, Институт Грамши, Болонья, Италия):
«Сегодня, двадцать лет спустя, споры об истинном значении Пражской весны вызывают больше политических эмоций и противоречий, чем всего лишь несколько лет назад. Причина в том, что они затрагивают ряд актуальных политических проблем, связанных с советской перестройкой, и тем самым вновь затрагивают интересы различных групп, особенно правящего класса Чехословакии. <…>
- Во-первых, Пражская весна была попыткой особого развития социализма в стране с сильной, цивилизованной западноевропейской культурной и политической традицией,
- а во-вторых, критическая дискуссия о событиях в Чехословакии того времени может быть полезна хотя бы для того, чтобы понять некоторые проблемы, с которыми западные левые начинают сталкиваться в связи с горбачевской перестройкой. Эта новая советская политика нуждается в поддержке левых сил на Западе.
В Чехословакии до сих пор — а в этом году особенно агрессивно — распространяется мнение, что Пражская весна была контрреволюционной угрозой для социализма и что только военное вмешательство в августе 1968 года спасло социализм. Политически ответственные представители нового советского руководства до сих пор не заняли четкой позиции по этому вопросу. С другой стороны, подавляющее большинство западноевропейских левых на протяжении многих лет придерживались совершенно иного мнения и сегодня считают Пражскую весну историческим предвестником советской перестройки. <…>
Прага. Август 1968 года. Фото: AP
Невозможно понять суть Пражской весны, не дав хотя бы краткого описания исторических условий, в которых она возникла. Идеологические концепции коммунистов-реформаторов в Чехословакии в 1968 году были бы практически немыслимы без хрущевской критики Сталина и без Программы КПСС 1961 года, хотя конечный результат — политическая программа Пражской весны — вышел далеко за рамки политики Хрущева. <…>
В этом смысле Пражская весна была уникальным событием, которое могло произойти только в Чехословакии в 1960-х годах.
Это не был взрыв массового недовольства, не было восстанием низов против верхов, с которыми народ больше не мог найти общий язык и которые сдались только под натиском потенциального восстания. Так развивались события в Польше и Венгрии в 1956 году (и позже в Польше в 1980–1981 годах), но точно не в случае с Пражской весной.
В отличие от хрущевских реформ, Пражская весна не была попыткой изменить преимущественно государственный аппарат. Она одновременно привела в движение общество, широкие массы населения и все социальные слои — в движение как «сверху», так и «снизу».
Инициаторам реформы «сверху» и тем, кто стремился изменить систему «снизу», удалось найти общий язык и достичь необходимого уровня взаимного доверия. Опросы общественного мнения, проведенные в середине июля 1968 года, показали следующую картину: 51% респондентов выразили доверие политике Коммунистической партии, 33% заняли нейтральную позицию и только 16% не доверяли партии. Для сравнения респондентов спросили, доверяли ли они Коммунистической партии до 1968 года. Ответы распределились следующим образом: 23% — да, 29% — нейтральная позиция, 48% — нет. Я считаю, что в этих внутриполитических условиях программа реформ была вполне реалистичной.
В отличие от других стран советского блока, Коммунистическая партия Чехословакии до Второй мировой войны была не маргинальной сектой, а сильной политической партией, представленной в парламенте. После войны, в 1946 году, коммунисты набрали почти 40% голосов на свободных выборах, конкурируя с четырьмя другими политическими партиями. Этот политический подъем, а также меры по социализации населения произошли без участия Советской армии. Советская армия пришла в страну весной 1945 года, была встречена населением как освободительница и покинула ее в декабре того же года. <…>
Несмотря на политическое поражение Коммунистической партии, проводившей политику реформ, концептуальное наследие программы Пражской весны остается актуальным и сегодня, в период новой попытки изменить систему в СССР. <…> Однако программные концепции чехословацких коммунистов-реформаторов во многом отличались от нынешних советских концепций. <…>
Прага. Август 1968 года. Фото: AP
Каковы были основные отправные точки для критики советской системы такого типа (то есть без наиболее жестоких черт сталинского периода) со стороны коммунистов-реформаторов в Чехословакии в 1968 году? Фундаментальной отправной точкой была гуманистическая интерпретация марксизма: ни одна социальная система, включая социализм и коммунизм, не должна восприниматься как самоцель, она всегда должна быть средством для достижения цели — освобождения человека. <…>
В поисках ответов на эти вопросы можно обнаружить много совпадений в практическом подходе программы «Пражская весна» и программных документах перестройки. Например, все согласны с тем, что для обеспечения по-настоящему интенсивного экономического роста экономическая реформа должна сопровождаться политической. Однако политическая реформа должна подразумевать, прежде всего, демократизацию, то есть ситуацию, при которой общество осуществляет эффективный контроль над бюрократическим аппаратом и стимулирует людей проявлять инициативу как на работе, так и в общественной жизни. <…>
В ходе Пражской весны мы стали свидетелями довольно парадоксальной ситуации: именно потому, что внутренние условия способствовали радикальным демократическим реформам, попытка претворить эти реформы в жизнь привела к нарастающей угрозе извне, исходившей от ведущих политических сил большинства стран советского блока, которые в то время уже сознательно отвергали рискованные эксперименты с реформами и стремились стабилизировать статус-кво постсталинской системы. Чем выше был демократический потенциал Чехословакии и Коммунистической партии Чехословакии, тем острее становился конфликт. <…>
Если сравнить особенности практической политики времен Пражской весны с политикой реформ в СССР, проводившейся с 1985 года, то можно отметить, что Горбачеву, к счастью, удалось добиться большего успеха. С самого начала он придавал первостепенное значение защите своих внутренних реформ на международном уровне. Советское руководство провело ряд важных мероприятий и не стало их откладывать, несмотря на многочисленные рекомендации более радикальных сторонников реформ отложить их, чтобы иметь возможность «двигаться дальше с большей последовательностью». <…>
Рассматривая политику в отношении Пражской весны спустя двадцать лет, необходимо также попытаться сформулировать перспективы и ожидания на будущее. Я считаю, что в историческом контексте, где двадцать лет практически ничего не значат, Пражская весна стала позитивным примером стремления к качественной трансформации советской системы. Не важно, что по этому поводу хочет или может сказать Михаил Горбачев: если он будет хранить молчание или говорить все, что вздумается, это ни на йоту не изменит исторических фактов».
«Наши общие жизненные убеждения»
Горбачев действительно избрал в качестве ориентира для перестройки реформы Пражской весны. «В Советском Союзе делают то, что мы делали в Праге весной 1968 года, действуя, может быть, более радикально», — признался в конце 1980-х Зденек Млынарж. А вернувшийся после «бархатной революции» из политического небытия Александр Дубчек вообще решительно сравнил Пражскую весну с перестройкой: «Руководитель СССР М. С. Горбачев заявил в газете «Правда», что целью советского общества является социализм с человеческим лицом. Я очень рад, что не только дожил до того дня, когда услышал это заявление, но и прежде всего потому, что эта гуманистическая идея продолжает жить».
Пражскую весну сравнивал с перестройкой не только Дубчек. Член Верховного Совета СССР писатель Даниил Гранин в открытом письме единомышленникам-реформаторам в Чехословакии, опубликованном незадолго до «бархатной революции» в «Московских новостях», писал:
«Пражская весна была первой перестройкой в социалистических странах, и мы сокрушили и оклеветали эту перестройку… Это было коллективное убийство.
Если бы брежневская клика не задушила вашу перестройку, насколько легче было бы нам теперь, какой ценный опыт мы могли бы иметь. Это, быть может, главный урок нашего незаконного, разрушительного вмешательства».
После восхождения Горбачева на пост генсека Млынарж опубликовал в газете итальянских коммунистов «Унита» (апрель 1985 года) статью «Мой однокурсник Михаил Горбачев». Горбачев ее сохранил. Трудно сказать, как глубоко Зденек влиял на Михаила. Но то, что это влияние было, — не подлежит сомнению. Что подтвердила и Раиса Максимовна в одном из интервью:
— Зденек Млынарж — однокурсник Михаила Сергеевича. Он тоже наш друг. Он чех. В июле пятьдесят пятого в честь окончания университета он подарил моему мужу свою фотографию и дипломную работу на тему «Общий надзор прокуратуры и методы его осуществления». Подарок с надписью: «Мишке, хорошему другу, на память о том, что мы юристы широкого профиля».
Прага. Август 1968 года. Фото: AP
Со Зденеком мы встретились вновь в 1967 году. Он приезжал на Ставрополье. А потом встретились со Зденеком и его супругой уже в 90-м. <…>
А недавно Зденек прислал письмо в связи с присуждением Михаилу Сергеевичу Нобелевской премии мира. Я зачитаю вам его: «Дорогой Миша! На этот раз, наверное, нам не удастся встретиться. И поэтому я решил коротко написать тебе. Хочу от себя и от Ирэны выразить тебе самые сердечные поздравления в связи с получением Нобелевской премии мира. Ты заслужил это и сделал тем самым для наших общих жизненных убеждений больше, чем можно ожидать от одной человеческой жизни. Искренне твой, Зденек».
В 1995 году в Праге на чешском языке вышла книга Млынаржа «Реформаторы не бывают счастливы. Переписка с Михаилом Горбачевым». Ее название перекликается с эмоциональным признанием Горбачева, которое он сделал за две недели до сложения полномочий президента СССР:
«Я сам принял решение отказаться от той власти, которая ко мне пришла по воле истории, и встать на путь реформирования. Я не знаю счастливых реформаторов. А вот судьбой я своей доволен, я не ошибся в главном».
А в 2015-м, спустя 24 года (выросло целое поколение), Горбачев подвел итог: «Я же прекрасно понимал и понимаю, что счастливых реформаторов не бывает»…
* * *
Очень короткое послесловие.
Станислав Ежи Лец: «К тому, кто не проводит реформ, постучит Реформация». От себя добавлю: уже постучала.