Зденек Млынарж. Когда в ночь на 21 августа 1968 года пришло сообщение, что в Чехословакию вторглись советские войска, крушение моего политического мира было намного страшнее, чем при любом из предшествовавших политических шоков.

С одной стороны, мной овладела неожиданно неотступная мысль, что все мое коммунистическое убеждение, из которого я черпал силы и решимость для попытки осуществить реформы с помощью господствующей партии, оказалось наивной глупостью. Ты просто дурак, говорил я себе. Но с другой стороны, я знал, что нужно что-то делать — воспрепятствовать бессмысленному кровопролитию. Что окажется возможным, а что нет — этого я не знал. В конце концов человек узнает об этом в политике только в ходе развития событий. Но я был убежден, что мы не можем оказать военного сопротивления: перевес сил на советской стороне был явным. И я думал, что кое-кто в Кремле надеется именно на то, что мы будем сопротивляться, чтобы потом можно было, как в Венгрии в 1956 году, утверждать: это было контрреволюционное вооруженное восстание и советские танки должны были защищать социализм.

Калашников, направленный в затылок

З.М. В зал заседаний, где вместе с Дубчеком находилась часть тогдашнего партийного руководства, к которому я тогда принадлежал, ворвались солдаты Таманской дивизии и за каждым из нас встал один из них с направленным в затылок калашниковым. Понимание социализма тут отодвигается на последнее место, но одновременно подсознательно ты знаешь, что именно оно имеет прямую связь с автоматом, направленным тебе в затылок. <…>

Под названием «политика нормализации» потом в Чехословакии постепенно стала восстанавливаться практика неосталинизма, уже господствовавшая к тому времени в СССР и с определенными отклонениями во всем советском блоке. С точки зрения тех, кто эту практику представлял, Пражская весна была действительно отступлением от «нормы», и они стремились к тому, чтобы Чехословакия стала одинаковой с остальными социалистическими странами, т.е. в этом смысле и на свой лад все «нормализировать».

В ноябре 1968 года я ушел со всех партийных постов, потому что моя первоначальная позиция, что после интервенции и подписания «московского протокола» (подписан 27 августа 1968 года в Москве делегациями СССР и ЧССР, часть членов которой была интернирована; аннулировал реформаторский курс чехословацкого руководства. — Ред.) еще можно будет что-то из политики реформ сохранить, оказалась дальнейшей иллюзией. <…> В марте 1970-го меня исключили из партии, спустя почти точно четверть века после моего вступления в нее. Все это я воспринимал как своего рода логические последствия факта, что попытка системной реформы, к интеллектуальным и политическим инициаторам которой я относился, потерпела поражение именно так, как это произошло, т.е. с помощью настоящих армии и танков.

Однако одновременно с этого нового опыта начинается для меня дальнейший процесс развития моего понимания социализма, когда я уже перестал отождествлять социализм с системой, существующей в СССР. <…>

Я ушел далеко от политики, уединился к своим жукам в Национальный музей, потому что энтомология была моим хобби, и в молодости я хотел ею профессионально заниматься. <…> И вот однажды сижу я в ноябре 1969 года в музее — при моем тогдашнем расположении духа — и вижу в газете заголовок: «М.С. Горбачев в Праге». Должен тебе признаться, что первое, что мне тогда пришло в голову, было, что ты вошел в состав этой делегации также потому, чтобы встретиться со мной. Для меня, только что исключенного из Центрального комитета, было уже невозможно искать тебя по официальной линии. Но я попытался это сделать через своих знакомых в партийном аппарате, а они мне сказали, что делегация как раз уехала из Праги, но как только вернется, они дадут мне знать. Но никто ничего мне знать так и не дал.

Михаил Горбачев. Я о тебе, понятно, спрашивал. Мне, в общем, сказали то же самое: что тебя нет в Праге. Но член Политбюро Алоис Индра мне сам, и охотно, показал в здании ЦК КПЧ канцелярию, о которой сказал: «Вот здесь сидел Зденек». В составе делегации я оказался неожиданно. Я вообще об этом заранее не знал и к этому не готовился. Пражское руководство имело большие трудности с молодежью. В Москву пришла просьба послать делегацию из тех, кто имел опыт работы в комсомоле, и поэтому выбор пал тоже и на меня.

Мы приехали в Чехословакию, и это имело для меня далеко идущие последствия. Я собственными глазами увидел, что народ произошедшего в августе 68-го не принимает. В Брно побывали на оборонном заводе — Зброевке. Но контакта с рабочими не получилось: люди от нас отворачивались, не хотели с нами говорить. В Братиславе это повторилось, там тоже мы оказались в изоляции. Для меня это был шок:

З.М. Думаю, Миша, что я понимаю твое положение. В этом нашем разговоре я уже говорил о том, что сам вел в 1959 году «борьбу против ревизионизма», хотя, собственно, многие взгляды югославских коммунистов считал тогда правильными. Но если бы я тогда об этом в открытую заявил, моя политическая роль в КПЧ в 1968 году была бы невозможной. Думаю, что все это — вещи, которые многих ведут к упрощенному заключению, что политика — это просто свинство. Один из моих знакомых когда-то долго занимался в своем деревенском доме-даче трудоемкой работой, очищая стену от накопившихся там наслоений разных материалов, а когда стену очистил, она рухнула. И он сказал: «Это как в политике — вместе держится одной грязью всё». В политике нельзя такого полностью избежать, но нужно очень следить за тем, чтобы не измазаться больше, чем допустимо для человеческого приличия.

Меня после публикации «Хартии 77» (программный документ группы диссидентов, сформировавшейся в 1976 году, в которую входили в том числе Вацлав Гавел, Павел Когоут, Ян Паточка, Франтишек Кригель и Зденек Млынарж. — Ред.) уволили с работы в музее и надо мной был установлен постоянный полицейский надзор, т.е. я попал как бы под домашний арест. Это означало, что полицейские сидели перед дверями нашей квартиры круглые сутки, сопровождали меня повсюду, куда бы я ни шел, проверяли документы у каждого, кто мне встретился по пути или пришел к нам домой. Результатом была полная изоляция с перспективой, что мне придется зарабатывать на жизнь в качестве чернорабочего. В то же время мне было официально предложено уехать за границу. Мне было уже почти пятьдесят, жизнь у каждого из нас только одна, а роль политического мученика я играть не хотел. Поэтому по истечении некоторого времени я это предложение принял и в июне 1977 года эмигрировал в Вену, где тогдашний австрийский канцлер, социалист Бруно Крайский обещал дать политическое убежище всем, кто из-за «Хартии77» будет вынужден эмигрировать из Чехословакии.

За границей я со временем вернулся к той работе, которой занимался длительное время еще до 1968 года в Академии наук в Праге — к теоретическому анализу систем советского типа.

А потом, в 1978 году, я стал секретарем ЦК КПСС, перешел из провинции в центр, в Москву. Уже в ЦК сначала я пытался продолжать то, к чему был привычен, т.е. осуществлять в общегосударственных масштабах то, чем занимался в Ставрополе. Со временем для меня стали ясными пределы моих возможностей, и я начал понимать, что проблема не в том, на какой ступеньке иерархии я стою, а что все гораздо сложнее. Перелом в моем мышлении принципиально наступил в 1983 году, когда во главе партии стоял Андропов. <…> Это проявилось в конкретном случае, когда по предложению Андропова мне поручили сделать доклад к годовщине Ленина. <…> Для моих дальнейших размышлений это был импульс. Уже тогда, а затем все больше и больше я считал: больше демократии как внутри партии, так и в обществе — это то, что должно возродить социализм. Возможность выбора между различными альтернативами — в этом я видел способ, как дать народу возможность самоопределения, своей собственной реализации.

З.М. И это уже звучит как некоторые речи периода Пражской весны 1968 года — и мы с тобой снова начинаем идти схожим путем, хотя встретимся только шесть лет спустя, в 1989 году.

Я, в общем, правильно угадывал направление этих изменений, но не темпы, которыми развитие будет проходить, а также не то, насколько сильным будет национализм в СССР, и что советская система распадется раньше, чем она будет реформирована. Но этого не предполагали ни ты, ни кто-либо из тех, кто меня о моих взглядах на будущее спрашивал.

Меня мучило тогда, что все это не произошло десятью годами раньше. Я мог себе представить, что тогда еще можно было бы, очевидно, превратить нашу дружбу одновременно в политический фактор, обновить с твоей поддержкой идеи 1968 года в Чехословакии. Но в 1985 году для этого было уже поздно, даже если бы я был в Праге, не говоря уже о том, что я был в эмиграции. Так что вопреки давлению со стороны моего окружения, чтобы тебе написал и попросил о встрече, я этого не сделал: считал, что, с одной стороны, это было бы лишним, так как ты сам знаешь и то, что в Праге стоят ваши танки, и то, что я в Вене и какие у меня взгляды. И я, в принципе, предполагал, что точно так же, как остается прочным мое полное доверие к тебе, доверяешь и ты мне (в чем меня заверил после разговора с тобой Вилли Брандт). Так что я говорил себе: теперь твоя очередь, ты должен решить, когда нам можно будет снова встретиться.

У меня было и без того немало возможностей поддерживать твою политику извне, что я и делал. При этом я был склонен к переоценке концепций и идей Пражской весны как возможной модели политики перестройки. Это видно, например, в серии статей, которые я опубликовал в конце 1986 года в еженедельнике итальянских коммунистов «Ринашита».

М.Г. Я, конечно, знал о твоих взглядах, читал многое из того, что ты написал, например, статью в «Унита» о наших студенческих годах. Что наша дружба и взаимное доверие выдержали все испытания прошедших двадцати лет — в этом я тоже был уверен. Но в самом начале, в 1985 году, у меня самого не было представления о том, что кардинальные изменения невозможны в рамках системы. Мы должны были пройти свой трудный путь познания. <…>

Ты знаешь, Зденек, что процесс глубокой переоценки и критических размышлений начинался у меня после моего доклада о 70-м юбилее Октября, а в развернутом виде и открытой форме свои размышления на этот счет я высказал на пленуме ЦК в феврале и партконференции в июне 1988 года.

С 1989 года, после выборов, когда мы увидели, как народ действительно относится к КПСС и к номенклатуре, что он по-настоящему думает и как относится к демократии и к гласности, начался период накопления такого опыта, который приводит к выводу, что нужно выходить на новое понимание социализма. С этого времени меня все больше и больше занимал вопрос о критериях социалистичности. В качестве главного из них мне представлялось то, каким является положение человека в обществе. С этого момента, можно сказать, я вступил на дорогу, по существу, социал-демократического понимания социализма.

Но мы должны были развернуть собственную инициативу, направленную на окончание холодной войны, потому что без этого было бы нельзя сделать решающие шаги в перестройке. Как по экономическим причинам, главным образом в связи с демилитаризацией экономики, так и по принципиальным идейным и политическим причинам, главным образом в связи с принципом свободного выбора в советском блоке и внутри СССР.

И я, конечно, в своих размышлениях никогда не доходил до предположения о том, что на Западе, так же как и в странах социализма, откажутся от реализации и продвижения своих интересов. Нет, но я видел квинтэссенцию нового мышления в признании свободы выбора и необходимости баланса интересов. <…>

Хотя в практике результаты усилий к международной координации по важнейшим вопросам зачастую действительно недостаточны, процессы интеграции и кооперации все же идут. Скажем, в рамках крупных регионов, не всегда в общемировом масштабе. Ведь развитие интеграции Западной Европы от соглашений о добыче угля и производстве стали дошло до нынешнего Европейского союза как интеграционной группировки, делающей из Западной Европы одну из крупнейших экономических и политических сил сегодняшнего мира. Движущей силой при этом были, конечно, собственные выгоды участников, не в последнюю очередь и обстановка холодной войны, но сам итог далеко превышает значение этих импульсов. Пока Европа будет способна на этой базе достигать соглашений об интеграции и в своей восточной части, она имеет перспективу сыграть знаменательную роль в решении глобальных проблем. Но она, разумеется, может и упустить такой шанс и побудить тем самым восточноевропейские страны к собственным интеграционным попыткам.

Во всемирном масштабе я бы не стал недооценивать возможности Организации Объединенных Наций. Однако это потребовало бы заметного изменения направления деятельности ООН. Сегодня там больше внимания, чем глобальным проблемам, уделяют спору по частным проблемам, ведутся бесконечные речи без влияния на мировые проблемы. <…>

З.М. Думаю, Миша, что ты постиг то основное, что придется решать новой глобальной цивилизации. Речь идет о самоограничении, саморегулировании общества во всех его цивилизационных подобиях. О самоограничении людей во взаимоотношениях индивидов и социальных групп, классов и народов и их идеологий во имя общих, глобальных потребностей и интересов человечества. А также о самоограничении человечества как целого по отношению к природе во имя сохранения условий жизни на Земле на будущее. <…>

Изменения придется испытать всем цивилизационным тенденциям, но перемены европейской, западной цивилизации будут иметь решающее значение. Ибо именно ее влияние доминирует ныне во всем мире. И в итоге ее экспансии в конце концов и появилась одна из главных глобальных проблем — противоречие между Севером и Югом. Разрешить это противоречие без конфронтации, однако, будет невозможно без того, чтобы современное расточительное западное общество ограничило себя в требованиях, в своем сластолюбивом эгоизме.

Вместе с тем конец холодной войны, устранив военную форму идеологического конфликта двух лагерей, не исключил с исторической сцены военную силу. Она действует по-старому в иных, часто также традиционных конфликтах; остается и связанный с ней риск для различных регионов мира и всего человечества. С этим необходимо считаться и на первом этапе пути к новой, глобальной цивилизации. На этом этапе на передний план выступит и много старо-новых конфликтов, в частности, национальных, расовых, этнических и религиозных. <…>

Выйти из тоталитаризма

З.М. Остается, Миша, еще один вопрос, с которым я часто сталкиваюсь и который относится, конечно, и к тебе. Иногда люди спрашивают: разве вы даже сегодня не видите, что советскую систему нельзя было реформировать? Ее можно было только уничтожить, она должна была рухнуть, а именно этого вы, коммунисты-реформаторы, не хотели. Вы даже сейчас не понимаете, что главная ошибка была в вашей коммунистической убежденности, что правы были всегда те, кто хотел коммунизм разбить, уничтожить? Я понимаю, что после всего того, что произошло, подобным образом думают не только традиционные антикоммунисты периода холодной войны, но и многие, в общем, толерантные люди, и особенно молодое поколение в целом. Несмотря на это, я, однако, считаю, что все гораздо сложнее. Ведь, например, и жизнь каждого из нас является подтверждением того, что внутри коммунистического движения, в рамках его идеологии, было не только возможно, но даже и закономерно, чтобы родилось стремление к изменениям, к борьбе за гуманный и демократический социализм. Противоречие между первоначальным гуманистическим содержанием марксизма и тоталитарной системой советского типа необходимо вело к этому. Что, между прочим, никогда не было бы возможно на базе фашистской или нацистской идеологии, хотя и сравнивать нашу коммунистическую убежденность с этой идеологией является сейчас модой. Что ты думаешь об этой проблеме?

М.Г. На основе своего собственного опыта, который в этом вопросе является сейчас, наверное, уникальным и едва ли сравнимым с каким-то другим, я убежден, что в странах «реально существующего социализма» были обречены на провал любые попытки начинать реформы и изменения снизу. Система была способна их подавить, активно бороться против этого. Начинать поэтому было можно и нужно сверху. И то, что в самом СССР появились люди, стремившиеся к реформам, как Хрущев, в экономике — Косыгин, спустя несколько лет в определенной степени и Андропов, и, наконец, Горбачев, — это доказывает, что внутри советской системы могли рождаться идеи и политические стремления, которые во имя обновления системы помогали ее преодолению.

Остается, однако, вопрос, можно ли было систему реформировать, или ее нужно было разбить. Думаю, что возможность реформы была, но только на основе радикального подхода к реформам. Это означает — с пониманием того, что тоталитарный характер власти необходимо преодолеть, ликвидировать, отвергнуть в системе те элементы, которые подавляли свободу, делали невозможным демократическое принятие решений.