Мир по Трампу, который он объявил Армении и Азербайджану в августе 2025 года в Белом доме, был подтвержден провозглашением личной дружбы между Ильхамом Алиевым и Николом Пашиняном. Поскольку ее гарантом тоже стал Трамп, ничто не мешает дружить людям, у которых отношения еще хуже тех, которые никак не наладят представляемые ими государства. Хотя когда-то эта дружба чуть не случилась. Тоже, кстати, во времена Трампа.
Между строк завещания
«Сколько лет вы у власти?» — спросил на той же церемонии Трамп у Алиева, и тот с улыбкой ответил: «22 года». «Это хорошо, — сообщил собравшимся президент США, — значит, он жесткий и умный человек»…
Наверное, отец Ильхама Алиева понравился бы Трампу еще больше. Возможно, его заворожила бы музыка интриги, которую Гейдар Алиев плел всю свою жизнь, его умение, как выразился однажды один современник, распознавать в человеке врага еще до того, как об этом догадывался сам этот человек. Ильхам Алиев обходится без этого навыка — и время другое, и другой стиль. Говорят, наследник не очень-то и рвался в преемники. Некоторые и вовсе полагают, что и отец сомневался в своем выборе, больше полагаясь на Севиль, старшую сестру Ильхама, выказывавшую куда большую заинтересованность и даже способность к власти. Однако — то ли в силу традиции, то ли он все-таки провидел что-то в сыне — Севиль вскоре от сделанного отцом выбора покинула Баку, обосновавшись в Лондоне.
Гейдар Алиев. Фото: Владимир Мусаэльян / Фотохроника ТАСС
Достоверно же известно, что в Москве, как и везде вдали от линии разделения, армяне и азербайджанцы общий язык находили легко — в силу близости традиций и взаимного интереса, который не пропадал почти никогда. Тем, кто знал Алиева во времена его обычной жизни студента-мажора, какими полнился МГИМО, и позже, готовности обрушить на оккупанта «железный кулак» в нем не замечали. В том числе и будущий министр иностранных дел Армении в первом правительстве Пашиняна Зохраб Мнацаканян, которому преподавал аспирант Ильхам Алиев. Словом, судя по первым впечатлениям коллег,
отцовского вдохновения от власти Ильхам не унаследовал. К тому же полученная в нагрузку к политическому наследству отцовская элита вела себя по отношению к воцарившемуся кронпринцу так, как и положено коварным регентам. Именно эта старая гвардия стала первым серьезным вызовом, и он его принял.
Политическая природа, в которой надо было самоутверждаться, была диковинным продолжением того Азербайджана, который даже в советские времена себя позиционировал особо. Менялись эпохи, режимы и империи, но для любой из них именно Азербайджан в силу географии и геологии был главным призом на Кавказе. Отношения Москвы и Баку всегда основывались не столько на партийной вертикали, сколько на особых неформальных связях, сколь дружеских, столь и взаимовыгодных. Здесь Старший Брат смирял имперские порывы, а Баку в благодарность традиционно побеждал в конкурсе на самые красивые слова благодарности за счастье быть героем вечного мема про «широко шагающий Советский Азербайджан». Эту дружбу с обеих сторон крепили люди, понимавшие друг друга с полувзгляда, вне зависимости от профессиональной принадлежности — партийной или по части соцреализма, или спортивных побед, или руководства колхозом-миллионером. Инерция этого большого стиля пережила державу, отцовская гвардия, капиллярами растекшаяся по всем административным азербайджанским вертикалям, сохранила связи с теми, кто унаследовал традицию в Москве, прежде всего — в МИДе и администрации президента. В которой догадывались, что между строк политического наследства отца красной нитью значилось: Москва — враг.
Сын за отца
Регентов молодые наследники не любят, но терпят. В этой двойственности Ильхам Алиев и самоутверждался. С одной стороны, опытные люди, сделавшие жизнь на умении взаимовыгодно договариваться с Москвой, были очень полезны. С другой стороны, наставники пытались сохранять свою власть и влияние, а их связи с Москвой оставались сферой, куда Ильхама приглашать никто не собирался. Алиев начал элитную эволюцию исподволь, сопровождая спорадические чистки среди ветеранов постепенным приближением выращенного им поколения технократичных и лояльных (которые, впрочем, тоже иногда попадали под чистки).
Ильхам Алиев вместе с родителями — Гейдаром Алиевым и Зарифой Алиевой. Фото: архив
За происходящим продолжал следить мудрым взглядом со своих портретов Гейдар Алиев, но стиль уже зримо менялся. Больше не требовался скальпель, которым искусно управлялся в своих интригах отец. Уже не нужно было направлять и координировать коррупционные потоки, как это делал папа, — сын просто взял их под собственный жесткий контроль. Он посягнул на святое — на клановую систему, каркас политической системы. Новая лояльность заменила систему патриархальных критериев, основанных на принадлежности к какой-то группе, — выходцев из Нахичевани, которых так и называли — «нахичеванцами» (к ним принадлежат сами Алиевы), или из Армении, они же «карабахцы».
Смена политической системы шла параллельно с внешнеполитической эволюцией.
Алиев остался верным заповеди отца — держаться подальше от всех центров силы, прежде всего — от Запада и России. Запад оставался источником инвестиций и столь же постоянного стратегического интереса, который Баку неустанно к себе пробуждал.
От излишнего же внимания к внутриполитическим своеобразиям, в рамках которых оппозиция со все большей ностальгией вспоминала даже времена президента-отца, должна была оберегать идейно близкая Россия. В этой модели старая гвардия оставалась востребованной, хотя и во всё более ограниченных масштабах.
Но теперь Баку все активнее искал себе место и в другой мозаике — соседской. Войти в новый мир, избавившись от постсоветских ярлыков. Но для этого нужно было совершить что-то эпохальное в Карабахе. В этом вопросе отец оставил в наследство традицию бесконечных переговоров, хрупких балансов и несбыточных схем, поощряемых Минской группой ОБСЕ по урегулированию карабахского конфликта, а на самом деле — по сохранению статус-кво, от чего выигрывала Армения. Алиев все чаще напоминал: если так пойдет и дальше, Баку имеет право применить силу.
К предупреждениям относились как к повышению ставок в переговорной позиции. Как вскоре выяснилось, напрасно. В то, что изменить ход сюжета в 2018 году было еще возможно, поверили все. В том числе, судя по всему, и Алиев. Этой иллюзии он никому не простил. И прежде всего — Николу Пашиняну.
Человек-протест
Слава пришла к Николу Пашиняну в 2008 году, когда он стал лицом, а главное — голосом многодневного протестного митинга Левона Тер-Петросяна (как многие считают, выигравшего тогда президентские выборы у Сержа Саргсяна). Пронзительным тенором, разносившимся по всему центру Еревана, Пашинян разогревал десятки тысяч собравшихся в перерывах между речами Тер-Петросяна.
Между тем еще до обретения независимости в 1988-м, он 13-летним уже организовывал протесты в карабахском движении. Никол почти продержался на журфаке университета, но все-таки был изгнан за очередную фронду. Некоторые даже голос Пашиняна сравнивают с ленинским. Его «Искрой» стала газета «Айкакан жаманак» — «Армянское время», в которой он был главным редактором. Например, в обсуждении тезиса об Армении как форпосте России на Кавказе газета формулировала кредо: форпост не украшают цветами — его окружают колючей проволокой.
Никол Пашинян (в центре). Бархатная революция 2018 года. Фото: Reuters
Он шел к своей революции, в которую, кроме него, никто не верил. Снова бунтовал, требовал импичмента президента, отказа от передачи России армянской системы ПВО, от присоединения к ЕврАзЭС. Когда в 2018-м Серж Саргсян затеял стандартную операцию по пересадке из президентского кресла в премьерское, Пашинян вышел с протестным маршем с немногочисленными сторонниками из Гюмри в Ереван, и его называли Форрестом Гампом. Через месяц с небольшим по нарастанию протестов в Ереване можно было объяснять школьникам суть геометрической прогрессии. Пашинян стал премьер-министром.
«Бархатная революция» стала «Ликующей». Карнавал продолжался, люди, прежде считавшие себя серьезными, не отрывались от экранов, которые транслировали бесконечный лайв из жизни нового вожака нации, и он улыбался миру из своего дома, из президентского дворца, который вскоре стал его домом, с улиц, из кабинета.
Первый визит был, конечно, в Карабах, второй в Москву. Он дал понять, что ЕврАзЭС ему не нравился, когда он был в оппозиции, а теперь он — власть, и надо быть реалистом, и все снова порадовались — теперь умению быть столь прямодушным. Воодушевлены в Азербайджане: новый человек с современным мировоззрением — он не будет держаться за догмы! Через несколько месяцев после революции на саммите глав СНГ в Душанбе Пашинян о чем-то переговаривается с Ильхамом Алиевым, и тот тоже не скрывал оптимизма. Доподлинное содержание разговора спустя годы раскрыл азербайджанский министр иностранных дел Джейхун Байрамов, с ним согласны люди, находившиеся тогда на расстоянии прямой слышимости, и ничего не опровергают сами участники. На призыв Алиева продвинуться в карабахском вопросе, Пашинян ответил: «Я только что пришел к власти, предприму необходимые шаги для урегулирования конфликта». Но уже через несколько месяцев, в марте 2019-го, на напоминание о Душанбе отозвался: «Если я это сделаю, меня убьют… Вы хотите, чтобы меня убили?»
До второй карабахской войны оставалось полтора года. Но обратный ее отсчет, возможно, начался именно тогда.
За неделю до войны
Никаких подтверждений упомянутых Пашиняном рисков с тех пор не появилось. Он продолжал фестиваль прямой демократии, никаких признаков появления какой-нибудь Вандеи не наблюдалось.
Возможно, все было проще. Как любой трибун, Пашинян знает, как переменчива улица и чего она от него ждет на самом деле, и это не реформы, не либеральные ценности и не Запад. Наоборот, он как никто в курсе, что для решающей части соотечественников любые ценности интересны лишь с точки зрения соответствия армянским мифам. Всё тлен, хоть левые или правые, хоть Запад или Восток, хоть прогресс или реакция, если их не рассматривать в смысле вредности или полезности для нации, и только с этой точки зрения они интересны и востребованы. Без нации они — ничто. Нация — неоспоримая первичная ценность, она не может быть неправа, она судья и главный критерий, и властители дум, повторяя про тысячелетние земли или нацию, которая превыше всего, не боятся ассоциаций и вызывающих рифм. И если Украина дружит с Эрдоганом, что ж, значит, пусть будет и Крым российский, и Донбасс тоже.
Карабах, 2020. Фото: Zuma / TASS
Словом, Пашинян поставил на самый надежный козырь, конвертировав имидж человека без предрассудков в безудержный национализм. «Карабах — это Армения, и точка!» — провозглашал он в Карабахе, и его министры ему вторили: «В первую войну мы научили азербайджанцев бегать, на этот раз мы научим их плавать!» Он благословлял перенос карабахского парламента в Шушу, что для азербайджанцев было как приход Шарона на Храмовую гору с последующей интифадой.
До войны в это время оставалось меньше недели.
Законы и драконы
Из всех видов демократий прямая — самая удобная. Раз народ — источник власти, то и ответственность за ее ошибки и провалы тоже несет он, стало быть, не несет никто, в чем и изящество формулы. Может быть, Пашинян уже поверил в свою звезду, однажды совершив чудо, и это тоже отчасти объясняет ту безоглядность, с которой он вел страну к катастрофе. Но справедливости ради надо признать, что Пашинян лишь довел до логической точки процесс, который начался еще после того, как в 1997 году свергли президента Левона Тер-Петросяна за его готовность к компромиссу. Каждая армянская власть понимала, что как минимум придется отдавать районы Азербайджана, захваченные по периметру Карабаха, но надеялась передать этот крест тем, кто будет после нее, — при том что в саму природу этой власти категория «после нее» не входила. Пашинян ничего в этом подходе не поменял. Он просто нарушил правила затягивания процесса, разрушив к тому же иллюзии, им же порожденные.
К дамоклову мечу некоторые вообще относятся как к вероятностному фактору. Катастрофа могла случиться и без Пашиняна — через год, через десять, а могла и не произойти вовсе. Пашинян сделал все, чтобы она произошла при нем. Авторитаризм, замешанный на национальной травме, на голову разбил национализм, замешанный на популизме, — главный урок этой истории. Но не последний…
Левон Тер-Петросян и Никол Пашинян. Фото: соцсети
Пашинян не просто делает все, чтобы мой собеседник оказался прав, — он это делает с той прямотой, с которой должен был всех обескуражить, но не обескуражил изменением позиции по ЕврАзЭС. С той же непосредственностью он увольняет сегодня директора музея Геноцида армян за то, что она подарила Джею Ди Вэнсу книгу про Карабах. Темы Карабаха во внешнеполитической повестке Армении больше нет, поскольку она создает риск мирным усилиям, а мир — единственная повестка, на которой основаны стратегические виды Пашиняна на политическое выживание.
Катастрофу, которая должна была погубить Пашиняна, он обратил в свое спасение: чем страшнее было поражение, тем ценнее оказался мир. Да, я потерял Карабах, — посылает он сигнал стране, — но только я могу сохранить то, что осталось. И страна, помнящая холод и тьму блокадных 90-х, смиряется.
Его обвиняют в сдаче всего на свете, но на самом деле эти потери на самом деле почти не затрагивают армянскую территорию — за исключением нескольких десятков квадратных километров у границы, которые заняли передовые азербайджанские посты в ходе одного из последних обострений. Но и это Пашинян оборачивает в свою пользу, настаивая на том, что действительно последним оно может стать, только если у власти останется он. Вновь обращаясь к своему былому бэкграунду, разрушает все опасные мифы об армянском величии, включая Карабах, в истории которого он прошел путь от радикального миацума (так в Армении называют идею воссоединения) до запрета дарить американскому вице-президенту книжки про это. Потому что, все с той же прямотой заявляет Пашинян, в стране есть только один человек, который определяет внешнюю политику.
Пашинян — из тех счастливчиков, у которых внутренние порывы входят в резонанс с политическими ритмами. Как Лукашенко — чем бы он ни поражал мир, всё в итоге оборачивалось ему на пользу, и про таких не без зависти говорят, что он политику чувствует не умом, а кожей. Пашинян предпринимает атаку на еще один символ единого армянства — на церковь, что, казалось бы, в Армении сродни политическому самоубийству.
Но и ореол богоборца вызывает удивленное оцепенение только поначалу, а потом за этим, казалось бы, импульсивным порывом обнаруживается расчет с видами на успех. И не только в том, что, знать, этот человек силен, раз поднимает голос на институцию, которой без малого две тысячи лет. Он будто сознательно повышает градус и без того зашкаливающей полемики, потому что в любой поляризации власть, которая диктует повестку и таким образом на шаг впереди своих оппонентов, обычно в преимуществе.
Проигравший победитель
И оказывается, что Алиев и Пашинян — еще и два диаметрально разных вида победительности.
Не случись карабахской победы, Ильхам Алиев, возможно, так бы и оставался в центре сюжета про укрепление власти авторитарного лидера в условиях усложняющейся социальной обстановки, что-нибудь про борьбу элит и прочие дворцовые интриги. 44-дневная война сняла все вопросы — и про оппозицию, которая большей частью выстроилась в шеренгу для присяги триумфатору, и про всенародную поддержку скорой расправы с теми немногими, кто говорит о временных трудностях.
Азербайджан, преодолев родовую в буквальном смысле травму, окончательно перерезал пуповину, связывавшую его с постсоветской традицией. Алиев был едва ли не последним иностранным гостем в Москве накануне 24 февраля 2022 года, что многие расценили как знак поддержки — как оказалось, он приехал попрощаться. Он не разорвал связи с Россией, как многие расценили его демарш после катастрофы азербайджанского самолета, сбитого над Грозным. Он просто привел свое новое позиционирование в соответствие с новыми раскладами. Внешнеполитические инвестиции приобретенного в Карабахе политического капитала оказались в высшей степени удачными. Алиев стал одним из первых, кто эффективно монетизировал свой нейтралитет, вложившись в лидерство в реинкарнированном Движении неприсоединения, которое еще называют теперь Глобальным Югом.
Ильхам Алиев, Дональд Трамп и Никол Пашинян. Фото: соцсети
Он уже перестал, стуча кулаком по столу, зло ерничать: Noldu, Pasinyan? — «Что случилось, Пашинян?» — вопрос, с которым он издевательски обратился к Пашиняну после карабахского разгрома, но имея в виду, конечно, душанбинскую историю, которую воспринял как личное оскорбление и не простил. Но он всем своим видом показывал, как много в этой истории личного, и только человек с неуязвимостью Пашиняна это демонстративное унижение мог не только терпеть, но и конвертировать в свои будущие победы.
Их портреты пишутся в разных жанрах, разными кистями и в разных цветовых гаммах. Только в одной точке пересекаются их сюжеты: мир. 2025 год стал первым за почти сорок лет, когда никто ни разу не выстрелил и не выдвинулся вперед на линии соприкосновения, которая может стать полноценной границей. Мир — неполноценный и оспариваемый в Баку и в Ереване, открыто или в глубине души, до сих пор жаждущий мести. Без договора. Даже не столько мир, сколько отсутствие войны, — но этого достаточно, чтобы даже притвориться друзьями.
Алиеву воевать больше не за что, он всего добился, зато мир после такой победы — это еще и продление пропуска в клуб самых респектабельных джентльменов.
В той степени, в которой для Баку мир — итог победной поступи, для Еревана — это минимизация потерь, на чем политическое благополучие можно строить с не меньшим успехом.
Мир, правда, уже достигнут, но два минуса снова дают плюс. Память о победе проходит, и чтобы у граждан не появлялись неприятные вопросы, победа должна продолжаться. Потому в Азербайджане по-прежнему верна примета: если лидер улыбчив и миролюбив в Вашингтоне или Брюсселе, значит, в Баку завтра обязательно прозвучит что-нибудь про возвращение азербайджанцев в армянский Сюник или великую историю Иреванского ханства. А раз так, то продолжается и борьба за мир. А если вдруг и она закончится, можно будет побороться за что-то еще. За европейское будущее, например. Планы Пашиняна июньскими выборами, которые ему просто некому проиграть, не ограничиваются. И хоть Трамп, скорее всего, никогда не спросит у него, сколько лет он у власти, Пашинян как никто знает: быть проигравшим иногда ничуть не хуже, чем быть победителем.