(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА
В 2010 году, когда все вроде было можно, но отчасти уже и нельзя, я делал фильм для канала «Культура» о лояльных советских мыслителях, которые лояльность постепенно растеряли, а статус в философии и социологии приобрели. Мамардашвили и Щедровицкий, Левада и Зиновьев, Пятигорский и Грушин, Эрих Соловьев и Неля Мотрошилова… Судьбы разные, а общее одно: все они учились на послевоенном философском факультете Московского университета, и шанс прорваться сквозь заслон идеологии отсутствовал; философия была зачищена до основания, учиться было не у кого. Валентин Асмус подавленно молчал, Алексей Лосев прятался в ленинском педе на кафедре общей лингвистики, Теодор Ойзерман был слишком молод, даже марксоидный Лифшиц, и тот находился в опале. Маркса читать запрещалось — только правильные пересказы. Но мои герои — состоялись. Кого-то выдавили за границу, как Пятигорского или Зиновьева, другим перекрыли кислород в Москве — как Мамардашвили, Грушину, Леваде. Но разорвать их связь с профессией не удалось.
Но точно так же не было ни малейшего шанса у поколения политиков-шестидесятников во главе с Горбачевым, который примерно тогда же поступил на юрфак МГУ и с некоторыми из перечисленных мыслителей соприкасался. К тому моменту публичная политика в СССР закончилась, и воцарилась мертвенная бюрократия, из которой прорастает лишь она сама. Из молодого комбайнера и орденоносца мог получиться неплохой руководитель совхоза, комсомольский массовик-затейник, бодрый следователь; кто угодно, только не великий реформатор.
Но как Мамардашвили освоил язык современной философии, так Горбачев прополз в номенклатуру, нащупал скрытые рычаги власти, подмял политбюро и в конце концов вышел на улицу — все помнят его первый визит в Ленинград и разговоры с прохожими.
Мне хотелось расспросить начальственных шестидесятников, прежде всего Горбачева и Шеварднадзе, которые в разные годы общались с моими героями: правда ли, что перестройку подготовили философы и социологи послевоенного призыва? Что именно они сформировали Горбачева? И скорректировали Эдуарда Шеварднадзе, который прикрывал грузинскую интеллигенцию, в том числе Мамардашвили?
Мераб Мамардашвили, 1990 год. Фото: Gints Berzins / Фонд Мераба Мамардашвили
С Шеварднадзе мы легко договорились. Жил он в собственном доме над ярким Тбилиси; покойную жену ему позволили похоронить на приусадебном участке; в доме имелась охрана, обслуга, но все на редкость скромно, не по-президентски. Шеварднадзе был уже не в самой лучшей форме, однако на вопросе про Мамардашвили оживился.
И стал рассказывать. Но чем дольше он рассказывал, тем яснее становилось, что взять из интервью получится немного. И дело не в угасшей памяти, а в том, что память у политика устроена иначе. Он помнит не идеи, смыслы, формулы, а, так сказать, разметку территории. Вот я, вот символы моей эпохи. Я управлял, Мамардашвили думал; я старался так руководить, чтобы он мог лучше думать. О чем он думал? Это сложный вопрос. Но мы встречались, мы с ним говорили. Интересный был человек.
Горбачев вообще отказался говорить под камеру. Нет, ну Александр, ну некогда, ну ты пойми, я сам пишу воспоминания, ну мне уже серьезно лет, ну всё, что надо, там прочтете. Я уговаривал, он уклонялся. В конце концов он выложил главную карту: да что ты думаешь, я с ним действительно вопросы обсуждал? Так нет же ж. Он был. Я его видел. Раиса говорила, что у него серьезные идеи. Вот это мне было важно — что серьезные. И что Раиса. А какие именно… не мучай. Я в прокуратуру собирался работать. Нет, ну ты поговори с Черняевым. Черняев лучше знает.
Черняев, в перестройку помощник Горбачева, а до того — суровый идеолог международного отдела ЦК, знал, конечно, лучше. Это он курировал анклавы вольной мысли внутри коммунистической системы, приглядывал за странным журналом «Проблемы мира и социализма», который выходил на 28 языках в Праге, и обеспечивал сотрудникам гуманитарных институций вроде ИМРД (института международного рабочего движения) не то что умственную вольницу, но некие идейные поблажки. А главное, давал безбедно жить — и думать.
Но и Черняев говорить под камеру не захотел. Пригласил меня без оператора к себе в арбатский переулок, познакомил с некой статной женщиной (он славился талантами по этой части), обаятельной блондинкой, врубил напольный охладитель воздуха, чтобы все содрогалось от шума и невозможно было записать прослушку, и начал четко, раздраженно объяснять.
Черняев, 1993 г. Фото из личного фонда Черняева А.С. ( РГАСПИ )
— Как же. Ты. Не понимаешь. Что же. Ты. Спрашиваешь. Ну ты же понимаешь, что такое юрфак? После войны. Что такое общежитие. На Стромынке. Какая философия, ты что, побойся бога, как говорят атеисты. Ходили не к Михал Сергеичу и не к Мерабу. К девушкам они ходили.
Левада ударял за подружкой Раисы Максимовны. Мамардашвили тоже обхаживал жену. Будущую первую. Зачем ходили? О Канте с Гегелем, что ли, беседовать? Или за другим? Вот и я о том же. — Он развернулся к блондинке. — Налей-ка нам чаю.
Я попытался перевести разговор на других фигурантов, расспросить о горбачевском друге Зденеке Млынарже, однокурснике из Чехии, который позже, в 68-м, станет крупным деятелем Пражской весны, эмигрирует, вернется и снова уедет. Он-то делился с Михаил Сергеичем идеями социализма с человеческим лицом; он-то начал обсуждать с будущим генсеком принципы социал-демократии? Или это тоже исключительно про девушек?
Но упрямый старик не желал на эти темы разговаривать. Делал вид, что плохо слышит, что устал, и уклонялся.
— Жарко, — подвел он черту. — До свидания.
До свидания, Анатолий Сергеевич. Светлая память. Хотя интервью могли бы и дать.
В итоге фильм остался без политиков. Тема была не раскрыта. Зато я кое-что важное понял:
не философия влияет на политиков, и даже не философы как таковые. А представление о том, что без философов не обойтись.
Юрий Левада. Фото: соцсети
То, что Раису Титаренко, она же будущая Горбачева, поселили в одну комнату с подругами Левады и Мамардашвили, было более чем важно. Как более чем важно было подружиться с чехом Млынаржем. Но не потому, что Горби подхватил какие-то глубокие концепты. А просто потому, что он запомнил: философы — нормальные ребята, понять их подчас невозможно, но они важны. Почему? Просто так, без очевидной пользы.
Это слабо связано с традицией иметь «философа» при государе или отправлять молодых политиков на воспитание к мыслителям, а в зрелости вести переписку с умниками. Горбачев не писал Мерабу, как Екатерина Вольтеру; Грушин не воспитывал его, как женевец Ф.-Ц. Лагарп Александра Первого; он не вел с интеллектуалами пространные беседы, как это делал Франсуа Миттеран в Елисейском дворце. И не переводил на русский европейские стихи, как Жак Ширак переводил на французский первую главу «Онегина». И тем не менее он сам себя формировал. Чем? Тем, что жил и помнил: история не подчиняется прагматике, она нуждается в абстрактных размышлениях. Как таковых. Что политика и философия притягиваются друг к другу, как противоположно заряженные полюса.
Философ призван объяснять, правитель — делать. Одному нужны подробности, другому суть. Тот живет метафорами, этот снимает слой за слоем наносные смыслы.
И главное: у них по-разному устроенное зрение. Первый видит реальность в объеме, а второй работает на плоскости. Иначе невозможно прорубать окно в Европу, запускать процессы перестройки, верить в собственное предназначение, без чего политик — не политик.
И вот теперь мы можем вернуться к вопросам «зачем Горбачеву Левада» и «повлиял ли Мераб на него». Первый ответ: нет, не повлиял. Тем более что у молодого Юрия Левады в это время не было особенных идей; он, как все, блуждал во тьме советского неведения. Характерно, что своего первого сына он назвал Володей, в честь «главного философа всех времен и народов» товарища Ленина. И есть серьезные сомнения насчет того, что у Мераба Мамардашвили были в молодости хоть какие-то особые идеи… А когда Горбачев превратился в большого начальника, ему нужны были не мысли. А всего лишь подходяще цитаты, убедительные ссылки на философов.
Сравнивать его и главного идеолога эпохи застоя Суслова — нелепо и даже оскорбительно. Но с философскими источниками они работали примерно одинаково. Выписывали цитаты из Ленина, Маркса и Энгельса, и ждали, когда пригодится. Суслов вообще приспособил для этих нужд библиотечные ящички, и когда приходила пора, быстро-быстро перебирал картотеку своими длинными узловатыми пальцами. Находил, что искал, выдергивал — и диктовал стенографистке. Выписки могли лежать десятилетиями, а потом внезапно сработать. Так, в загашнике у Горбачева хранилась знаменитая цитата о живом творчестве масс; в 1985-м она была применена. Потому что политику мысль не важна, а важна словесная опора.
Раиса Горбачева. Фото: Николай Малышев / Фотохроника ТАСС
И тут начнем себе противоречить. Потому что, как говорят пермяки, «так-то так, а так-то не так». Да, знакомство с поколением лояльно-нелояльных мыслителей сыграло в судьбе Горбачева огромную роль. Притом что он не видел существенной разницы между каким-нибудь Иваном Фроловым, чье имя никому и ничего уже не говорит, и выдающимся Борисом Грушиным. Более того, Фролов с его номенклатурным опытом был даже предпочтительней Мераба, потому что Мераб самодостаточен и в этом смысле совершенно бесполезен, а Фролова можно было приспособить к делу и при случае назначить главредом «Правды». Роль сыграло, повторюсь, не чтение, не пересказ идей, а знакомство как таковое, заверенное мнением Раисы: это серьезно, это годится.
Что произошло в момент знакомства Горбачева с Левадой и Мерабом? Та самая разметка территории. Первый и последний президент СССР увидел, что истинный русский философ — это не безумец с длинной бородой, горящими глазами и пеной на губах, и не писатель-провокатор, увлеченный наркотической метафорой, и не цареградский бизнесмен с мистическим уклоном, а нормальный умный человек с гуманистической пропиткой. Его было бесполезно убеждать, что Иван Ильин с его открытыми симпатиями к фашизму — это просто европейский политический мыслитель.
А если бесполезно убеждать, то резко снижается риск, что в ближний круг всесильного вождя проникнут ярые сторонники войны, или поклонники вечных правлений, или те, кто отрицает мысль о человеке как центре вселенной и о социальной демократии как выходе из тупика.
Философы нужны политикам не для того, чтоб непосредственно влиять на них; а для того, чтобы обеззараживать опасное влияние.
И конечно, главное звено, соединившее для Горбачева политику и философию, — Раиса. Она не претендовала на роль медиатора, толкователя и даже просветителя; ей было доступно другое, несравнимо более важное: домашнее воздействие. Думая о будущем, предпринимая шаги в настоящем и легализуя запрещенное прошлое, Горбачев не книжки читал, а смотрел на жену. И она не пыталась превратить его в большого мыслителя, не адаптировала собственное знание для его партийных нужд; она просто жила.
Философия семейным образом. Самый верный способ влиять на политика.