На фоне жарких споров про коллективную ответственность поэт и эссеист Татьяна Щербина задается вопросом, что такое коллективная душа, где она обитает и что с ней случается в экстремальных обстоятельствах.
Индивидуальные души «в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения» обитаемого пространства заняты каждая чем-то своим. Душа может не находить себе места, но на местах никаких колебаний это не произведет. А вот когда пространство возмущено, души объединяются в коллективы, у одних общие страдания, у других державный шаг или гибельный восторг, пространство же ищет точку покоя. Такой точкой была, например, смерть Сталина. Плюс несколько лет инерционного торможения. Нельзя сказать, что пространство успокоилось, но оно получило передышку и обрадовалось. И волна этой радости выбросила столько адреналина, что зародилась новая жизнь, та, которую просила коллективная душа. Прежде всего, она запела. Полностью отделившись от государства. Если в официальном контексте сохранялась возгонка бодрости («Пять минут, пять минут», 1956) и прежнее место действия — страна, то новая жизнь ушла в лес.
Первым произведением нового сознания (имея в виду то, в чем коллективная душа узнала себя и подхватила) была песня Ады Якушевой «Бродит вечер по лесным тропинкам»: «посидим с товарищами у костра». Лес и костер стали новой обителью души. Не пламя революции, а костер как очаг, не «вместо сердца пламенный мотор», а простые слова друг для друга. «Лыжи у печки стоят», «Солнышко лесное» (это Визбор, первый муж и сокурсник Якушевой, а еще с ними в пединституте учились Юлий Ким, Юрий Ряшенцев, Юрий Коваль, Петр Фоменко).
Песни породили целую субкультуру, просуществовавшую долгие десятилетия. Но был не только лес — горькие воспоминания воевавшего Окуджавы («Ах, война, что ж ты, подлая, сделала», 1958), рядом с лесом возник город такого же человеческого, не державного, измерения («Ах, Арбат, мой Арбат»), а масштабировать новую жизнь на всю страну стал Высоцкий. Уже не тихо, а во весь голос — душа окрепла и стала противостоять государству, особенно у Галича, но даже и у Визбора («Зато мы делаем ракеты…»).
Так эволюционировала душа после обретения пространством точки покоя, вместе с государством, которое набычивалось все сильнее. И после прохождения точки душа всегда требует максимальной свободы.
Ада Якушева. Фото: архив
На том, советском, берегу утопии свобода могла быть только в лесу, в трагической памяти, в своем городе, будто он воздушный замок, в театре, который не запретные же пьесы ставил, наоборот («Добрый человек из Сезуана» на Таганке), но как ставил! Свободную душу уже было не загнать обратно, она успела стать жизнью. И в семидесятые пространство было спокойно. Не радостно, но спокойно, с утешительными Никитиными и всяческим разнообразием в запросах душ. А когда души загнали за можай и взяли за цугундер, они взорвались ленинградским роком, в частности Виктором Цоем («Мы ждем перемен») и Михаилом Борзыкиным («Твой папа — фашист»). Процитирую куплет:
И дело совсем не в цвете знамен —
Он может себя называть кем угодно,
Но слово умрет, если руки в крови…
И я сам не люблю ярлыков,
Но симптомы болезни
слишком известны:
Пока он там, наверху, —
он будет давить!
Это опять были песни, взывавшие к разрыву с властью, которая уже не набычивалась, а козлила — завшивелась-зафальшивилась. «Вместо огня дым» и «Красное солнце сгорает дотла» (Цой) — от костра остался дым, от красного знамени — рожки да ножки козлившего.
Точкой (как ошибочно думали, точкой невозврата) стала перестройка, которая породила новую журналистику, а в литературе и искусстве легитимизировала накопившееся за годы, когда душе пришлось ретироваться в «квартирники». Коллективная душа просила теперь не своих локаций и интонаций, а правды. Про вчера и про сейчас. Коллективная душа державного шага напряглась, оказавшись малочисленной, но не сдалась — затаилась. А страдавшая душа развернулась во все пространство, которое затаившиеся стали сжимать по чуть-чуть. И самое смешное, что новой лжи верили, поскольку пространство разгладилось, расширилось на весь мир, и душа получила все, что хотела. Не хотелось омрачать радость. Запрос был — пользоваться всем, что есть.
Не верившие в необратимость уехали еще в конце 1980-х — начале 1990-х. Потерявшие веру — в 2012-м. Оставшиеся поняли, куда ведет дорожка, но вдохновились «теорией малых дел».
Сцена из спектакля «Добрый человек из Сезуана»
Поколение «снежинок» стало «прорабатывать травмы», делать каминг-ауты «ми ту», считало полезным «выйти из зоны комфорта» (поскольку всегда в нем и жили), чтобы осваивать новое, и новое появлялось, комфорт только прибавлялся, но начиная с 2020 года жизнь замерла в очень неудобной позе. Ковид косил налево и направо, запер по домам, Конституция так называемым голосованием на пеньках (карантин же!) изменилась до неузнаваемости, слово «ад» стало одним из самых популярных (горите в аду, это ад, больше ада), вскоре поменяв свое значение: года четыре, как АД — это антидепрессанты, которые страдающие души стали поглощать в немереных количествах.
Пространство взорвалось, шок трансформировался в депрессию.
Сегодня пространство топорщится баррикадами, вулканами, которых тошнит, его заливает наводнениями, кишащими жабами и гадюками, и над всем этим витает Зло.
Так его величают, с большой буквы. Зло видят обе (а может, уже и три) коллективные души, но в разных местах. Оно смеется сатанинским смехом над необучаемым человечеством, а из кустов выпрыгивает искусственный интеллект, показывая будущему этого человечества кузькину мать. Во всем мире одновременно люди либо ходят по струнке, либо воюют, либо отправляются в узилища, либо получают татуировку в виде желтой звезды. Страдающая душа видит отдушину в том, чтобы обучаться задним числом, и бесконечно читает книги, смотрит фильмы и спектакли о фашизме 1930-х. Никогда еще эта тема не пользовалась таким спросом. Читают Себастьяна Хафнера («История одного немца»), Николаса Старгардта («Мобилизованная нация»), Яна-Питера Барбиана («Литературная политика Третьего рейха»), Эриха-Марию Ремарка, Томаса Манна, а началось еще с «Благоволительниц» Литтелла, но теперь потоком.
Не бог весть каких художественных достоинств фильм «Зона интересов» Джонатана Глейзера (2023) получает шестиминутные овации в Каннах и два приза и «Оскара» как лучший иностранный фильм — потому что он о главном, о расчеловечивании, о нацистах, живших за стеной лагеря смерти и относившихся к обреченным ими на смерть людям как к мусору. Актуализировался Иштван Сабо со своими давними антифашистскими фильмами «Мефисто» и «Вкус солнечного света» («Зонненштайн»). Бурный успех спектакля московского РАМТа «Леопольдштадт» по пьесе (увы, недавно скончавшегося) Тома Стоппарда — о евреях, которые до последнего не могли поверить, что с ними что-то случится. Вот же она, нормальная, хорошая жизнь, детки растут, мальчик в матроске, девочки в красивых платьицах, родные и родственники — врач, владелец фабрики, математик, у дам любовные интрижки, кто-то крестился, чтобы быть, как все, католиком, и не понимает, когда его обзывают соответствующей «мордой», не верит, что это начало…
Сцена из спектакля «Леопольдштадт». Фото: РАМТ
Очень много действий, демонстрации по всему миру, на правительственных зданиях флаги других государств — в поддержку, восстания с большим количеством жертв, депортации, массовые бегства из страны в страну, уличные выступления музыкантов, заканчивающиеся арестом… В центре внимания — Иран, Израиль, Россия, Украина, президент США, устраивающий всемирный паноптикум, локально — Франция, выбившаяся из колеи, да и много где «что-то пошло не так».
В фильме «Зонненштайн» есть такая сцена: героя спрашивают, сколько было охранников, которые пытали отца: «Трое. — А вас сколько? — Тысячи две. — И что же, две тысячи не могли бы справиться с тремя гадами? — В целом их было 13. — Ну хорошо, 13, но вас-то — две тысячи! Набросились бы на них, отняли оружие и поубивали бы их, почему же вы ничего не делали? — А потому что нам некуда было идти. Кругом либо такие же фашисты, либо доносчики, нас бы частью растерзали, остальных вернули бы в тот же лагерь, и убивали бы уже всех подряд».
Некуда идти, потому что до сих пор выходы из кошмара виделись и происходили в каком-то движении вперед, в новой конфигурации социальных отношений, в изобретениях, открывавших новые возможности, а сейчас выход видится в прошлом. Коллективная душа хочет, чтоб все было, как в те полвека — 1960–2010-е. В Иране — как было при свергнутом шахе, в Израиле — как до 07.10.2023, в России и Украине — как до 2022-го или еще раньше (некоторые мечтают вернуть кто советскую, а кто российскую империю). Но ориентация на прошлое — это как старик будет мечтать вернуться в свою юность. Старики сейчас, правда, пытаются найти эликсир бессмертия (ну или до 150 лет), но не преобразиться волшебным способом в людей, которых не стыдно было бы показать гипотетическим инопланетянам. Старики правят миром, может, поэтому он стал такой стариковский, которому дорога — на кладбище?
Коллективная душа гибельного восторга жаждет крови, а страдательного — свежей крови — новых, улучшенной породы/операционной системы людей, потому что сейчас лучшими считают кошек, собак и прочих божьих тварей, по сравнению с которыми люди в лучах Зла сильно проигрывают.
Кадр из фильма «Зона интересов»
С себе подобными и говорить-то уже не хочется, беседуют всё больше с искусственным интеллектом. Но новое — это на потом, сейчас все — старики, ждущие конца. Конца вакханалии, которая вряд ли обойдется без трагического заключительного аккорда. А вдруг?
Бывают периоды рутинного Зла и Зла безумного — в восприятии людей. Рутинное Зло большинством проглатывается, поскольку совершающие его властители либо заметают его под ковер, и никто ничего не знает (как события 1962 года в Новочеркасске, например), либо переводят стрелки на стрелочников, иногда даже не существующих, либо дают бесконечные объяснения, почему, скажем, «наши танки на чужой земле», — это обоснованно и необходимо (советские танки в Чехословакии, американские в Ираке). Главное, что большинство удается убедить, а когда оно очнется, поезд уже ушел.
Безумное Зло не таится, и безумные речи, тихим или громким голосом, по горькому опыту с Муссолини и Гитлером, подают знак, что за ними следуют безумные дела.
Самое безумное дело — перевернуть мир, подчинить себе, зачем это, казалось бы, властителям? Всего лишь затем, что власти всегда мало, сколько бы ни было, — для тех, кого настигает мания величия.
Вероятно, они говорят себе: кого человечество называет великими? Александра Македонского, Цезаря, Наполеона, а это завоеватели и переустроители мира. При жизни Александра и Наполеона ненавидели, Цезаря даже убили, но История этими подробностями пренебрегла. Так что можем повторить. Но сегодня всем (кроме почитателей, конечно) не только, даже не столько страшно — противно. Мир уже стар, и он хочет обновиться, а старые аятоллы тысячами убивают молодых людей, лишь бы властвовать вечно. Даже рыжий — как бы веселый — клоун, в отличие от печальных, никого не веселит.
В мире есть два вида народностей: народы цивилизации и фольклорные племена, живущие обособленно. Индейцы в перьях, африканцы, удлиняющие шею кольцами до размеров жирафовой, отращивающие нижнюю губу до немыслимых размеров, есть северные народности, живущие обособленно в силу климата в юртах, чумах, с оленями и бубнами, расписные национальные одежды согревают их — все это чудесно, как и амиши в Пенсильвании, не пользующиеся никакими механизмами, застолбившие для себя ХVIII век навсегда. То, что называется полюбившимся словом «аутентичность». Но когда народы цивилизации начинают дрейфовать в «фольклорную» сторону — это побег из нее в прошлое, в некую сказочную старину, а значит, и обособленность. Хороводы в деревне с кокошниками, песни Кадышевой под гармонь, патриарх называет президента «православным вождем», а там и рать в доспехах, и войско поганое за забором, и Гренландия всегда была нашей, даже если не была, и «меня избрали в Совет мира», хотя я избрал себя сам. Этого ли просила душа человечества, которое, может, и не заслуживает похвал, но другого-то на нашей планете нет?