Не мы такие — жизнь такая

Ранний советский кинодетектив был пронизан пафосом социального конструктивизма. Преступление понималось как симптом «проклятого прошлого», болезнь старого мира, а преступник — ее жертва, материал для перековки силами нового общества. Вера в исправимость человека была неотделима от веры в исправимость мира. Канонический пример — первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь» (1931).

Начинается «Путевка» так — главарь банды уличных мальчишек, беспризорников, «пацанов», говорит — «яблочка хотца», другой идет добывать «яблочки» и убивает женщину, которая не хотела их отдавать. Вот прямо убивает. За яблоки. Он не то, чтобы хотел именно убить, но «так получилось». «А чего она?» Вокруг убитой собирается народ, а «пацан» (великая роль Йывана Кырлы!) спокойно стоит, грызет яблоко.

И звучат две реплики «Расстреливать таких» — «Они не виноваты». Это важная история, потому что тогдашняя официальная идеология видела «преступника» социально близким, которого «среда заела» или «социально чуждый элемент» плохому подучил. Ключевой диалог вскрывает суть проблемы: «преступление» — это личная вина или социальный диагноз? Государственная педагогика 1930-х выбирала второе. Трудовая коммуна — вот микромодель идеального общества, где через коллективный труд, доверие и заботу происходит чудо перерождения. Общество в этой парадигме выступало не пассивным наблюдателем, а активным участником процесса «перековки», коллективным педагогом и судьей. Преступник был объектом приложения сил педагогов и чекистов, а его душа — «полем битвы между отмирающей стихией и новым порядком».

Даже в послевоенном «Деле Румянцева» (1956), одном из первых послесталинских детективов, эта логика сохраняется. Истинный конфликт здесь — не между честным шофером в исполнении Алексея Баталова и ворами-спекулянтами, а внутри карательного аппарата, где сталкиваются два поколения: старый милицейский начальник, носитель революционной этики и веры в человека, и молодой карьерист-следователь, готовый слепо выполнить приказ, фабрикуя дело. Но сами злодеи — элегантный авантюрист и расчетливый хозяйственник — маркированы как реликты нэпа, «чужие» в мире рабочих-шоферов и принципиальных милиционеров. Криминал — это пережиток, занесенный извне, а не продукт системы.

Чужие среди нас

С оттепелью и борьбой с «пережитками капитализма в сознании» возникает новый тип экранного злодея. Он — не жертва, а сознательный носитель враждебных ценностей, часто связанный с Западом эстетически или напрямую. Борьба с ним — часть идеологической гигиены. Общество в этот период из активного воспитателя превращается в поле битвы за умы, а преступление становится маркером неправильного выбора.

Знаковое воплощение этого жанра — фильм «Дело “пестрых”» (1958). Преступления здесь становятся следствием «отказа от норм социалистического общежития». Здесь есть и воровство, и соучастие в убийстве, и, наконец, шпионаж. Но ключевое «первородное» преступление — эстетическое и бытовое: участие в вечеринке «стиляг». Общество в фильме резко разделено. С одной стороны — «нормальные» советские юноши и девушки. С другой — «стиляги» как открытые носители зла. Но граница призрачна, а лозунг «Бери от жизни все!» работает как вирус, поражающий обычных людей, и преступление рождается не на социальном дне, а в атмосфере цинизма и вещизма, охватившей молодежь.

В более мягкой, комедийной форме та же тема звучит в фильме «Улица полна неожиданностей» (1957), где негативным фоном становится аполитичный «квазибуржуазный» быт ленинградской «трудовой интеллигенции». И главное «преступление» — не уголовное, а бытовое: культ приватного, мещанского благополучия. Преступник-грабитель здесь почти неопасен на его фоне.

А поскольку еще сохраняется вера в то, что «настоящий советский человек» преступлений совершать не будет (сорок лет перевоспитываем, да никак не можем перевоспитать, а объяснять причины преступности как-то нужно), то в советском детективе появляется устойчивый тип злодея, «сотрудничавшего с немцами во время войны».

Классический пример — «Дело № 306» (1956). Здесь преступление является частью шпионского заговора. Бывшая надзирательница концлагеря, живущая под чужим именем, — не самостоятельная фигура, а винтик в сети иностранных агентов. Ее преступления (прошлые и настоящие) мотивированы службой внешней силе (неназванным «западным людям»), а убийство нужно, чтобы замести следы шпионажа.

Но уже к 1960-м годам фигура «военного преступника» переходит из шпионского жанра в психологический и процедуральный детектив, как в картине «Без права на пощаду» (1970, Саратовское ТВ). Преступник здесь — «обычный мужик», бывший коллаборационист, убивающий женщину из страха разоблачения, и полтора часа экранного времени уходит на методичное раскрытие его ложной биографии. Другой знаковый фильм на эту тему — пятисерийная «Совесть» (1974, ТО «Экран»), в котором убийца (Всеволод Сафонов) показан как человек, чью судьбу исказила война, но который сделал сознательный выбор в пользу зла. Он из «раскулаченных», который идет на службу немцам, желая «вернуть состояние», потом, в конце войны, переходит на сторону Красной армии (он спасает жизни военнопленных, организует им побег, и вместе с ними возвращается на родину). Но прошлое не отпускает. В СССР он становится дельцом «теневой экономики» и, будучи опознан одним из тех, кому спас когда-то жизнь, начинает убивать. Но люди могут его остановить.

Мы такие, а не жизнь

Но как раз на рубеже 1970-х, когда до обещанного программой КПСС коммунизма оставалось лет десять, на экранах кинотеатров и страницах книг появился невиданный ранее преступник — простой советский человек, который совершенно спокойно, почти мимоходом, творит такое, что волосы встают на голове дыбом. Зло укореняется в быту, экономике и психологии. Общество раскалывается на преступников, их пособников, равнодушных и тех немногих, кто пытается сопротивляться. Преступление теперь не привносится извне, а вызревает в тканях самого социума.

«Обвиняются в убийстве» (1969) — фильм, получивший Государственную премию (и моментально снятый с проката), в основу его сценария положено реальное уголовное дело, и сама картина — практически хроника реального судебного процесса.

В московском дворе вечером пятеро молодых мужиков (трезвых, что характерно) подошли к паре, парню и девушке, сидевших на лавочке. А чё вы тут, это наш двор, и ваще… В общем, разговор перешел в драку, пятеро против одного, парень потерял сознание, его избивали лежащего, а потом мужики добили его пустыми бутылками. Девушку тоже избили, она звала на помощь, никто не вышел — весь двор просто смотрел в окна на происходящее. Мужики-убийцы были все с этого двора, друзья-соседи. Их задержали на следующий день, тут и доказывать было почти нечего, и судебная интрига строится вокруг вопроса — кто же все-таки стал инициатором убийства? — чтобы предъявить ему более тяжкое обвинение, чем остальным. Но все пятеро уходят в глухой отказ — не знаю, не помню, я первым не бил, и вообще только стоял рядом.

При этом все пятеро — образцовые советские трудящиеся. Никаких криминальных связей, приводов в милицию и т.д. Самое большое правонарушение — улицу перешел в неположенном месте. Один — рабочий, ударник коммунистического труда, другой — студент МГУ, третий — отличник боевой и политической подготовки, пришел из армии сержантом, четвертый — заводской активист, пятый — образцовый семьянин, работяга. Простые советские люди, просто так забившие другого простого советского человека пивными бутылками, — ну не понравилось им, что он сидел с девушкой в их дворе.

И у этой пятерки — сильная группа поддержки из общественности — друзья, родственники, сослуживцы прямо-таки впрягаются за обвиняемых не по-детски, на грани криминала. Угрожают потерпевшей, запугивают свидетелей — причем в открытую («вы-что-хотите-мальчикам-жизни-сломать?»). И, что важно, драйвер этой группы — женщина, подруга одного из подсудимых.

Прокалываются они на том, что начинают «нажимать» на судью, и вот тут государство показывает зубы — следователь и прокурор ломают обвиняемых, и те рассказывают, кто предложил убить и ударил первым. И на вопрос следователя, зачем ему понадобилось добивать изуродованного им человека, подсудимый спокойно отвечает: раз начали — не включать же было заднюю! И искренне удивляется — а чё, правда, могут дать «вышку»? Неужели? За что?!

Приговор там не показан. Но показана возмущенная — без шуток — та самая группа поддержки, десятки людей. Неужели «вышка»? За что?!

Из той же серии фильм «Я, следователь», снятый по роману братьев Вайнеров. Дело там происходит в поздние шестидесятые. Сюжет: в придорожных кустах, на трассе, находят труп, а на дороге — следы автомобильных колес. Понятно, что убит либо пассажир, либо владелец машины. Убийцу начинают искать, и выясняется, что такой случай — не первый. И убийцу находят.

Он выходил убивать как на промысел. Мастер-золотые-руки, классный автомеханик, кто помнит советские автосервисы, понимает, что такой друг для автолюбителя — это находка, выигрыш в лотерею. Вот с автолюбителями мастер и знакомился, завязывалась дружба, а выбирал он таких, которые едут куда-то далеко, и у кого нет близких — чтобы не сразу хватились, не начали искать. И просил подвезти. А потом, ночью — остановка по понятной надобности и совместный поход до ближайших кустов. И выстрел в голову автовладельца из самодельного пистолета.

А дальше чудо-механик перекрашивал машину (у него с собой для такого дела был прибор собственной конструкции) и ехал искать покупателя. И покупатель находился моментально — ведь убийца предлагал купить у него «Волгу» за полцены. Причем покупатели отдавали себе отчет, что с машиной, может быть, «не все чисто», но устоять перед предложением — «Волга» за полцены! — не могли. А когда следователь спрашивал их: что вы можете сказать о продавце? — все говорили «такой, знаете ли, гражданин следователь, настоящий мужик».

Почему его долго не могли найти? А это был не человек из криминального мира. Не проходил по оперативному учету. Обычный мужик по фамилии Сабуров.

Он жил с красивой женщиной, в небольшом городе. Сидел дома, никуда не выходил, кроме как с ней в ресторан, не пьянствовал, не ссорился с соседями. И денег на женщину он не жалел. Дорогие вещи, продукты с рынка, такси. А когда деньги заканчивались, он выходил на свой промысел и возвращался к ней с деньгами.

И вот следователь допрашивает его спутницу: вот как же так, он сидел у вас дома, не работал, денег было много, уезжал и привозил еще. Кем он был, чем занимался, что вы о нем знаете?

Она отвечает: не знаю, не помню, не видела… Да, отмечает женщина, «денег он не жалел».

И в конце допроса следователь говорит: «Что вы скажете о Сабурове как о человеке?» (а перед этим сказал, что ее спутника разыскивают за грабежи и убийства). И получает ответ: «Это широкий, сильный, мужественный человек, способный защитить женщину в ее нелегкой жизни».

В фильме «Меня это не касается» («Ленфильм», 1976) показано уже прямое сращивание преступной группы с официальным хозяйственным организмом — государственной фабрикой по переработке шерсти. Преступление здесь носит сугубо бюрократический и системный характер. Это не дерзкое ограбление, а сложная, многолетняя схема хищений, основанная на фиктивных накладных, манипуляциях с нормами сырья и создании целой сети псевдозаготовителей. Сюжет, навеянный реальными «меховыми» и «шерстяными» делами середины 1970-х, демонстрирует новую ступень эволюции преступности: она не просто паразитирует на государстве, она становится неотъемлемой частью его управленческой и производственной системы.

Ключевым для советского детектива является показ механизма сокрытия такого преступления системой. Впервые на экране появляется сцена, где прокурор докладывает местному партийному руководителю о самоубийстве директора фабрики и просит санкцию на расследование с привлечением московских специалистов. Этот эпизод — редкое признание решающей закулисной роли партаппарата, который выступает верховным арбитром, решающим, дать ход делу или замять его. Хотя роль парткома самой фабрики намеренно замалчивается, чтобы «не дискредитировать» институт, сам факт такого согласования беспрецедентно откровенен. Общество здесь представлено не просто равнодушной массой, а иерархической системой, где преступление может быть узаконено на самом высоком уровне локальной власти. Преступник здесь — не одиночка и не бандит «из прошлого», а коррумпированный хозяйственник и его «крыша» в лице партийного бюрократа. Преступление — не всплеск злой воли, а рутинная бизнес-операция в рамках плановой экономики. А общество оказывается не защитником, а соучастником через механизм молчаливого одобрения или намеренного невмешательства.

В «Золотой мине» (1977) этот раскол доведен до предела. С одной стороны — мир «валютчиков» и «девушек, привыкших к ресторану» (проституток), где есть импортная одежда, пластические хирурги и валюта. С другой — унылые, хамоватые продавцы в универмаге, для которых жизнь — борьба за пару сапог. Преступление — это способ перехода из второго мира в первый. Общество глубоко расколото на касты, и криминал — социальный лифт.

Простые люди в ожидании «возможностей»

И вот на советском экране появляются фильмы, в которых преступление притягивает простых советских людей как магнит — они не просто покрывают грабителя и убийцу, они наперегонки становятся соучастниками преступления.

В 1978 году на «Лентелефильме» вышла картина «Три ненастных дня», с указанием на время и место действия — сентябрь 1975 года, дни последнего большого ленинградского наводнения. Настоящий нуар, в котором по темному, уходящему под воду городу скользят люди-тени.

Сюжет — днем на тихой улице в центре, у входа в НИИ, мужик бьет ножом кассира этого НИИ и выхватывает у нее сумку с зарплатой. На глазах у людей. И ни один человек не вмешивается в происходящее. Даже милицию вызывает школьник, испугавшийся, что тетя лежит на асфальте в луже крови.

Кассир, конечно, ходила в банк не одна, но сотрудник НИИ, который ее провожал, отстал, потому что остановился выпить пива. Гражданин следователь, я-пил-пиво! И вахтер института — все видел, но… растерялся! И еще пенсионерка — убегая, грабитель с ней столкнулся, а она не хочет говорить со следователем, потому что ходила яйца покупать, а ей два битых подсунули. Есть еще преподаватель техникума, который должен был в это время возвращаться к себе домой рядом с этим НИИ, — но и тот ничего не видел.

И тут же — по контрасту с черно-белым Ленинградом с мокрыми улицами и советскими служащими в растянутых свитерах, запертых в обшарпанных стенах контор, — другой Ленинград, где «есть все», где вместо пива из кружки на улице коктейли в баре, мир, в котором оборотистый человек оставляет за вечер в кабаке среднюю зарплату.

Грабителя находят в три дня — понятно, что грабил он по наводке, кто-то и показал кассира, и сказал про деньги, и про маршрут и время, и подсказал, что сопровождающий кассира не пройдет мимо пивного ларька.

И наводчика находят. Это лучшая подруга кассирши, продавщица из книжного. Познакомилась с «настоящим мужчиной», он предложил заработать по-легкому — а чего не заработать, сказал, что убивать не будет, а просто деньги отберет, и «поедем к морю».

— А что он за человек? — спрашивает следователь. — Где живет, как его искать?

— Не знаю, где живет, — отвечает продавщица. — Не работает, нет.

— Ничего в нем не смутило?

— Нет, я с ним не скучала. Человек умеет жить!

— Любили его?

— Нет.

— Но как же так — подругу-то сдали грабителю?

— А что такого — я тоже хочу жить! Чтобы сапоги. Чтобы джинсы. Чтобы не в очереди. Мне что, всю жизнь стоять за прилавком? Дайте жить!

— Вы понимаете, что совершили преступление?

— Я? Какое преступление?

Да, а самая-то фишка — у грабителя сумку с деньгами тоже украли. И украл тот самый преподаватель техникума, который видел все, что произошло, пошел за грабителем, выследил, как тот прятал сумку в старом доме, идущем «под снос», забрал и перепрятал.

И попался потому только, что пошел за ней, испугался, что водой может залить, наводнение же в городе! А почему проследили уже за ним — человек похвастался невесте, что скоро они с ней заживут хорошо, а оперативники с ней побеседовали, девушка и поделилась с ними планами на новую жизнь. А при задержании он заявляет: а я только хотел деньги пересчитать и в милицию отнести. Не докажете.

— Не боюсь я преступников, — говорит следователь. — Боюсь простых людей, которые в любую секунду на преступление готовы. Возможности ждут.