Историк литературы Наталья Громова рассказывает, почему жизненный путь Михаила Светлова оказался не таким, как у многих его ровесников, и что ему помогло защититься от той власти, которой в юности он безоговорочно верил.
Путь Михаила Светлова — от комсомольского поэта-романтика, захваченного мечтой о мировой революции, к ироничному московскому чудаку, нередко нетрезвому и насмешливо оглядывающемуся на собственную юность, — оказался совсем не таким, как у многих его ровесников. Он не превратился ни в советского сановника, ни в лауреата премий, ни в наставника молодежи, выступающего на съездах.
Вместо этого Светлов выбрал роль шута — не как позу, а как способ выживания. Маска иронии стала его защитой от той самой власти, в которую он когда-то верил безоговорочно и которая так и не смогла окончательно его подчинить. Парадоксально, но Ленинскую премию ему вручили лишь после смерти — как поздний жест признания, уже безопасный для системы.
Его главное свойство — неподдельная честность, неистребимая ни временем, ни страхом, ни горечью. Он дорого заплатил за право остаться собой и сохранить душу.
Ушел человеком, которого любили. Его реплики, шутки, внезапные остроты остались в устной памяти современников. И оказалось так, что свет от его неповторимой личности (так рифмующийся с его поэтическим псевдонимом!) даже заслонил легендарную «Гренаду» и «Каховку». Современники не раз отмечали, что с уходом Светлова исчезло то теплое, почти незаметное сияние, которым он освещал чужие жизни.
А начиналось все так же, как у других комсомольских поэтов его поколения. В своей автобиографии с неизменным остроумием он писал: «Я, Михаил Аркадьевич Светлов, родился в 1903 году, 4/17 июня. Отец — буржуа, мелкий, даже очень мелкий. Он собирал 10 знакомых евреев и создавал «Акционерное общество». Акционерное общество покупало пуд гнилых груш и распродавало его пофунтно. Разница между расходом и приходом шла на мое образование. Учился в высшем начальном училище. В комсомоле с 1919 года. Сейчас — студент МГУ. Стихи пишу с 1917 г.».
Михаил Светлов, 1922 год. Фото: МАММ / МДФ
Любовь к литературе у него началась с того, что однажды его отец принес домой огромный мешок с разрозненными томами классиков русской литературы, а так как его мать (они тогда жили в Екатеринославе) славилась на весь город как лучшая производительница жареных семечек, то страницы из классиков должны были пойти на кульки. Будущий поэт добился того, что сначала он прочтет книги, а потом из них сделают кульки для семечек.
С 16 лет Светлов уже занимал должность главного редактора журнала «Юный пролетарий» и заведовал отделом печати Екатеринославского губкома комсомола, а затем ушел добровольцем в Красную армию. На Гражданской войне сложился его необычный светловский романтизм, который проявлялся не только в революционных идеях: в своих юношеских стихах проповедовал «влюбленность в бой — когда Родина в опасности, влюбленность в труд при создании нового мира, влюбленность в девушку с мечтой сделать ее спутницей всей своей жизни и, наконец, влюбленность в поэзию и искусство, которые ты тоже никогда не покинешь».
Отрезвление пришло к поэту очень быстро. В 1927 году Светлов вместе с Михаилом Голодным и Иосифом Уткиным издавали нелегальную оппозиционную газету «Коммунист», приуроченную к 7 ноября 1927 года и колонне демонстрантов, которые выступали за свободу слова и в поддержку уже сосланного Льва Троцкого. Нелегальная типография, печатавшая газету, располагалась в доме у Светлова.
Что же спасло Светлова? Может быть, его «Гренада»? Написанная в 1926 году двадцатитрехлетним поэтом она мгновенно сделала его знаменитым. Маяковский, в которого он с юности был влюблен, иронично заметил, что с этого времени он станет поэтом одного стихотворения. Отчасти так и получилось. Ольга Берггольц вспоминала, как в поэтической группе «Смена» «…молодой Светлов, черноволосый, с неистово синими глазами, в длиннейшем полушубке со множеством сборок на талии, похожем на бабью юбку или ямщицкий кафтан. Вот в этом полушубке (на верхотуре нашей было холодно) он и прочел нам однажды недавно написанную им «Гренаду». Он был несколько старше нас, он, счастливец, успел повоевать на гражданской. <…> Несколько дней мы ходили как завороженные, вслух и про себя повторяли: Гренада, Гренада, Гренада моя…»
А Марина Цветаева написала Борису Пастернаку в 1926 году: «Передай Светлову (Молодая гвардия), что его Гренада — мой любимый — чуть не сказала: мой лучший — стих за все эти годы. У Есенина ни одного такого не было. Этого, впрочем, не говори — пусть Есенину мирно спится».
А ведь он был еще и автором знаменитой «Каховки», которая стала символом советской власти с ее вечным бронепоездом, стоящим на запасном пути. Он писал романтические стихи и пьесы, посвященные героям Гражданской войны. В 30-е годы его даже называли советским Генрихом Гейне.
От барабанного пафоса, царившего тогда в советской поэзии, его спасала не только ирония, но и огромная доброта. Шли повальные аресты его друзей и близких. Он оказывал помощь семьям арестованных.
Жена его репрессированного друга Давида Вигулова вспоминала, как, когда еще арестовали ее сестру с мужем, они поехали за их трехлетней девочкой, которую надо было спасать от детского дома. Ночью прятали ее и оставшиеся вещи в доме знакомых. При этом Светлов говорил, что в его квартире в проезде Художественного театра ненадежно. У него самого была договоренность со своими родителями: когда его нет дома, в его комнате свет должен быть погашен. Когда он приходит домой, то прежде всего смотрит на окно. Если в его комнате свет — значит, его ждут. Он каждый день ждал ареста.
Ольга Берггольц и Михаил Светлов. Переделкино, 1960 год. Фото: архив
«На своем длинном жизненном пути мне не довелось встретить второго человека, — писала Вигулова, — который с такой от сердца идущей щедростью и доброжелательностью помогал всем людям в беде абсолютно бескорыстно, не боясь за свою уже «подмоченную репутацию». Это был по-настоящему добрый человек, в любую минуту готовый прийти навстречу и помощь другому, не задумываясь отдать не лишнее, а последнее» (см. сноску 1).
А за ним продолжали следить, информаторы сообщали в своих донесениях: «Что творится? Ведь всех берут, буквально всех. Делается что-то страшное. Аресты приняли гиперболические размеры. Наркомы, заместители наркомов переселились на Лубянку. Но что смешно и трагично — это то, что мы ходим среди этих событий, ровно ничего не понимая. Зачем это, к чему? Чего они так испугались? Ведь никто не может ответить на этот вопрос. Я только понимаю, что произошла смена эпохи, что мы уже живем в новой эпохе, что мы лишь жалкие остатки той умершей эпохи, что прежней партии уже нет, есть новая партия, с новыми людьми. Нас сменили. Но что это за новая эпоха, для чего нас сменили и кто те, что нам на смену пришли, я ей-ей не знаю и не понимаю».
В другом донесении говорилось: «В антисоветском духе Светлов высказывался и о процессе над участниками правотроцкистского блока: «Это не процесс, а организованные убийства, а чего, впрочем, можно от них ожидать? Коммунистической партии уже нет, она переродилась, ничего общего с пролетариатом она не имеет.
Почему мы провалились? Зиновьев и Каменев со своей теорией двурушничества запутались, ведь был момент, когда можно было выступать в открытую».
В начале весны 1936 года газета «Правда» на своих страницах поместила редакционную статью под названием «Мещанская безвкусица» с критикой в адрес Светлова. Он как поэт надолго замолчал. Его перестали печатать. Основной его доход того времени был от частого исполнения по радио его песни «Каховка». (В то время за каждое исполнение отсчитывалась какая-то сумма автору.) Он стал много пить. И судя по записям доносчиков, продолжал возмущаться происходящим.
Михаил Светлов. Фото: архив
Молодая поэтесса Маргарита Алигер в дневнике за 1939 год удивлялась: «9 января был клубный день. Читал Светлов. Мне его очень жалко. Вот ведь пишут на билетах: «Михаил Светлов. Новые стихи. Отрывки из песен и «Сказка». А когда доходит до дела, то выясняется, что никаких новых стихов нет. Те, что называются новыми, написаны 3–4 года тому назад. И дует он эти песенки из пьесы, «Изюм», как он сам говорит. Но очень мило, остроумно, талантливо, но все-таки не то. Не ладится что-то у этого поэта».
Что же можно было писать под таким прессом?
Во время войны Светлов ушел добровольцем, стал военным корреспондентом. Это было своего рода выходом из плена конца 30-х годов. На войне он написал стихотворение «Итальянец», которое стало таким же известным, как и «Гренада».
Молодой уроженец Неаполя!
Что оставил в России ты на поле?
Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?
Я, убивший тебя под Моздоком,
Так мечтал о вулкане далеком!
Как я грезил на волжском приволье
Хоть разок прокатиться в гондоле!
<…>
Никогда ты здесь не жил и не был!..
Но разбросано в снежных полях
Итальянское синее небо,
Застекленное в мертвых глазах…
Казалось бы, война могла вернуть этому поколению поэтов подлинные слова, освободить их от прежних иллюзий и от той вынужденной лжи, которую им приходилось вымучивать в газетных передовицах. Но едва отгремели залпы, все повторилось сначала. Снова начались публичные травли, где вчерашних друзей безжалостно клеймили, вновь пришли аресты и гибель близких. Страх, который, казалось, отступил в годы войны, вернулся к ним с удвоенной силой.
Именно поэтому в послевоенный мир вошел уже другой Светлов — тот, кто постепенно вытеснял из памяти современников свое комсомольское, романтически-пафосное прошлое. Вместо пламенного поэта на сцену вышел мастер остроумных реплик, афоризмов и парадоксальных притч. Миру явился ироничный мудрец.
Завсегдатай московских ресторанов и рюмочных, он бродил по городу постаревший, насмешливый, почти всегда слегка под хмельком. Его короткие истории и меткие шутки мгновенно разлетались по устным рассказам и страницам мемуаров, превращая Светлова-поэта в Светлова — язвительного философа.
Он не гнался ни за премиями, ни за официальным почетом и не давал литературным собратьям жить спокойно. Иного Светлова публика, казалось, уже просто не помнила.
В 1946 году, после выхода известного постановления, Елена Леонидовна, жена В. А. Луговского, спрятала портрет Ахматовой, а на его место поставила снимок химеры с собора Парижской Богоматери. Заметив подмену на письменном столе Луговского, язвительный Михаил Светлов воскликнул: «Боже мой, как изменилась Анна Андреевна!»
Постановление по поводу журналов «Звезда» и «Ленинград» болезненно было воспринято многими. Луговской глубоко сочувствовал Ахматовой и Зощенко, был возмущен. Не мог понять, как Жданов позволил себе сказать об Ахматовой: «полумонахиня, полублудница». Иронический Светлов, подтрунивая над Луговским по этому поводу, шутил:
— А ты знаешь, Володя, все-таки в этом что-то есть, какая-то точность оценки, что ни говори.
Студенты по Литинституту вспоминали:
«Михаил Светлов ведет семинар в Литинституте. «Я не ученый, я поэт. Я могу преподавать только методом аналогий. У нас сегодня стоит вопрос: что такое тема литературного произведения? Возьмем пример! Молодой человек любит девушку, а она крутит шуры-муры с другим. Молодой человек ссорится с ней и уезжает. Это тема?
— Нет, не тема. — Нет, тема. — Тема. — Нет, не тема. — Тема, но только…
— Да или нет? Тема или не тема?
— Тема. — Не тема. — Нет, пожалуй, не тема.
— Мандель, тема или не тема?
— Не знаю.
— Это «Горе от ума»!
Михаил Светлов рассматривает стихи, поданные каким-то студентиком. Рифмуются слова: были — били. «Что вы мне тут пишете? — презрительно говорит Светлов. — Были белы, были груди, оборвали добры люди!» Это в присутствии женщин. А без оных?
«Мальчики, идите вы к … матери со светлыми далями коммунизма. Вы можете написать про дали коммунизма, и это не будут стихи, а можно написать без всяких далей, и это будут хорошие стихи в коммунистическом духе».
Он щедро рассыпает остроты, меткие афоризмы. «Мы не можем испить из чистого источника поэзии, прежде чем в нем не выкупается главный редактор» (см. сноску 2).
Михаил Светлов подал заявление об уходе из Литинститута. В заявлении было написано: «Я не хочу встречаться в коридорах института с засранцами и черносотенцами». Группа студентов старшего курса, его любимые питомцы, упросили его остаться до их выпуска, довести до конца свой семинар.
Фото из дела Варлама Шаламова
Варлам Шаламов записал свой единственный разговор с Михаилом Светловым — он состоялся памятным вечером 13 мая 1956 года. Это было в Переделкине, куда Шаламов приехал из Москвы: в столице он тогда мог существовать только полулегально. Светлов несколько раз приглашал его выпить, и вот наконец Шаламов согласился прийти — вместе со знакомым журналистом Мыссом. Вскоре ему пришлось уходить, чтобы успеть утром на работу. Возможно, ради последней фразы Светлов его и задержал на прощание.
«Светлов встал, и протягивая мне руку:
— Подождите. Я вам кое-что скажу. Я, может быть, плохой поэт, но я никогда ни на кого не донес, ни на кого ничего не написал.
Я подумал, что для тех лет это немалая заслуга — потрудней, пожалуй, чем написать «Гренаду».
— Острота хорошая, Михаил Аркадьевич. Да вы и не такой уж плохой поэт. До свиданья» (см. сноску 3).
Вечер оказался памятным, еще и потому, что оказавшийся на пороге пьяный плотник сообщил Шаламову, что на даче застрелился Федин, правда, оказалось, что он перепутал его с Фадеевым.
Светлова любили многие, и в то же время он был очень одинок. Об этом говорит по-детски трогательное стихотворное предложение руки и сердца, которое он сделал своей давней подруге Лидии Либединской:
Выйди замуж за старика,
Час последний — он недалек.
Жизни взбалмошная река
Превращается в ручеек.
Даже рифмы выдумывать лень,
Вместо страсти и ожиданий,
Разукрашен завтрашний день
Светляками воспоминаний.
Выйди замуж за старика!
За меня! Вот какой урод!
Не везде река глубока —
Перейди меня тихо вброд.
Там, на маленьком берегу,
Где закат над плакучей ивой,
Я остатки снов берегу,
Чтобы сделать тебя
счастливой.
Так и не было, хоть убей,
Хоть с ума сойди от бессилья,
Ни воркующих голубей,
Ни орлов, распростерших
крылья.
М. Светлов
1962
Болел он тоже не так, как все. «Разговоры о своем недуге он еще умел сводить к шутке. Как-то раз, провожая Мишу в поликлинику, мы встретили Розова. «Как живешь?» — спросил он Мишу. «Разве это жизнь, если в кармане я ношу… четвертинку с мочой», — ответил он», — вспоминала его подруга.
* * *
Данин: «Не могу не вспомнить тщеславно, как мне удалось ненароком спровоцировать незабвенного Михаила Светлова на одну из блистательнейших его острот. В Малом зале ЦДЛ шло шумное заседание. Тонкоголосо требовал что-то осудить Александр Безыменский. Его толстоголосо поддерживал Александр Жаров. С чувством напрасно прожитой жизни я вышел покурить. Пустое фойе вяло пересекал Светлов. Он поманил рукой: «Старик, о чем там люди шумят?» Я сказал, что там все шумят уже несуществующие люди. И перечислил некогда громкие имена. «Ты прав, старик, — проговорил он, — и при этом идет страшная БОРЬБА ЗА НЕСУЩЕСТВОВАНИЕ!»
* * *
Из письма Ариадны Эфрон Вл. Орлову 12 авг. 1964:
«Говорят, кто-то, чуть ли не Светлов… узнав, что Катаева приняли в партию, воскликнул: «Ничего, наша партия терпела и не такие удары!»
- https://vgulage.name/books/vigutov-d-s-avtor-jazvina-ju-a-to-chto-sohranila-pamjat/
- Ромэн Назиров. https://corpus.prozhito.org/notes?diaryTypes
- https://shalamov.ru/library/32/5.html