Как-то не так давно мы сидели с коллегами в легендарной пельменной № 2 города Перми, лакомились пельменями и уральскими посикунчиками, возможно, чем-то даже запивали. И вдруг зашел разговор о музыке нашей школьной и послешкольной юности. И тут мы с коллегой-ровесницей из Екатеринбурга вдруг стали восторженно вспоминать хиты времен детства, юности и молодости нашего поколения, голоса, имена, названия музыкальных групп.

И выяснилось, что в шестидесятые-семидесятые в Москве ли, на Урале ли школьные вечера проходили под один и тот же музон. Нам до сих пор кажется, что это была невероятная музыка, которая была не просто фоном и верной помощницей в наших наивных школьных влюбленностях, но, по сути, сделала нас такими, какие мы есть сегодня.

Мы в тот вечер даже тихонько пели хиты «Поющих гитар». Сейчас их уже мало кто помнит. Хотя группа «Поющие гитары» (точнее, ВИА — так они все тогда назывались — вокально-инструментальные ансамбли) существует до сих пор.

Раз в год «Поющие гитары» приезжали в Москву из Ленинграда, выступали в Москве, и для нас, старшеклассников, было делом чести прорваться на концерт в железнодорожный клуб, прославленный на века Кисой Воробьяниновым с его сокровищами двенадцатого стула.

И были пластинки. Бережно скупавшиеся на сэкономленные от школьных обедов деньги. Большие, долгоиграющие. Пластинки-малышки с двумя песнями на каждой стороне. Виниловые и гибкие, стиравшиеся после десятого или пятнадцатого прослушивания.

За некоторыми советскими пластинками стоял в стометровой очереди в магазин «Мелодия» на Калининском проспекте.

Где теперь тот магазин «Мелодия»? И Калининский проспект давно стал Новым Арбатом.

Мы наивно влюблялись под эту музыку. На школьных вечерах ждали, когда зазвучит верный надежный «медляк», под который только и можно было пригласить Светку Худякову из параллельного класса. А когда бухнет полуразрешенный советский шейк, можно было встать в круг и радостно потрястись с парнями, наслаждаясь собственной крутизной.

Главные песни нашей юности приходили измененными, иногда до неузнаваемости. «Желтая река» (Yellow River) в советской транскрипции становилась «Толстым Карлсоном», One Way Ticket превращался в «Синий-синий иней», неполиткорректное Hello, Dolly запросто переделывали в «Алло, Долли». Но нам было на это наплевать.

Потому что это всё была — наша музыка. Она приходила на пластинках. Прорывалась в радиопрограммах незабвенного Виктора Татарского (кто из старшего поколения не помнит «Запишите на ваши магнитофоны?», радиостанция «Маяк», каждое воскресенье в 14.05?). Эта музыка звучала каверами в концертах звезд эстрады социалистических стран. Впрочем, других звезд мы тогда и не знали. Только слышали, что они есть. Где-то далеко, очень далеко…

Голоса и мелодии, ставшие не только фоном, но и частью жизни. Ее сутью.

И вот я подумал, что в наши сегодняшние смурные времена, когда тяжело на душе, стоит вспомнить эти голоса и эти мелодии. И все, что с ними связано.

Падает снег

Про всемирно-историческое значение песни Сальваторе Адамо «томбэ ля неже» даже говорить странно. Один из главных хитов прошлого века. «Русская народная» песня. Оказывается, какая угодно, даже «японская народная». Потому что в Японии известны сотни ее версий. Есть даже текст в виде хайку — древнего пятистишия. В давнем интервью Адамо рассказывал, как он летел в Токио и услышал инструментальную версию своей песни. Спросил у стюардессы, и та сказала, что это традиционный японский напев о сакуре под снегом. Конечно,

Этого танца ждали на всех школьных вечерах — на него следовало приглашать исключительно главного человека, Сам факт приглашения был равнозначен признанию в искренней и верной любви до гроба.

«Мою» девочку звали Верой. Жаль, потерялась единственная фотография, где мы все на Красной площади.

Уже потом, когда ребята вернулись домой, мы с ними несколько лет переписывались. Я подружился на долгие годы с кронштадтским мальчиком Гришей: он стал моряком торгового флота и много лет присылал мне красивые маленькие фотокарточки — то с площади Сан-Марко, то из марсельского порта. С Гришей мы обменивались короткими посланиями и открытками, а с Верой — длинными письмами на много страниц, исписанных мелким почерком с обеих сторон. Про жизнь, про уроки, про погоду.

Кстати, сейчас трудно представить, но были такие времена, когда в другие города редко звонили по телефону. Это было довольно дорого и очень долго: трехминутный разговор следовало заказывать, а потом ждать в течение часа.

Все, кто смотрел «Иронию судьбы», помнят, как Женя Лукашин ждал в ленинградской квартире Нади Шевелевой трехминутного разговора со своей московской Галей.

Поэтому писали письма.

Но это уже потом.

А самому Адамо 82 года, и на всю эту весну, а потом на лето и осень у него расписаны концерты в Бельгии, Франции, Канаде.

В реальности все было совершенно, как в песне. Автор, он же лирический герой, ждал девушку. Он считал ее своей невестой. А она взяла, да и не пришла. «Ну не могла же она так со мной поступить?» — думал он. И решил, что ее просто испугала погода. Так легче было смириться с неявкой девушки. Тем более дело было на Сицилии, где родился и вырос мальчик Сальваторе. Снег там в диковинку — девушка вполне могла просто не решиться выйти на улицу. Возможно, у нее не было подходящей обуви и теплого зимнего пальто. «Если бы я жил в Квебеке, — говорил много лет спустя великий Адамо, — я, наверное, не стал бы писать эту песню, потому что там очень хорошо подготовлены к снегу и, следовательно, не может быть никаких несостоявшихся встреч из-за снега в Квебеке».

Кто только не пел потом эту грустную историю про снег. При желании можно найти песню на финском, корейском, кхмерском — да на всех языках мира. У нас — ее спел Муслим Магомаев (почему-то с цыганскими переливами), а до него — Эмиль Горовец, а после него — Валерий Леонтьев, Гарик Сукачев, Олег Скрипка и много-много кто еще.

В конце концов, Сальваторе Адамо, кажется, тихо возненавидел свой старый хит, поскольку кроме него написал множество других прекрасных, умных, глубоких баллад.

Но вот, оказывается, песня — это не только стихи, музыка и голос. Еще и то, что каждый из нас по отдельности прожил вместе с песней. Чувства, лица, голоса, всплывающие в памяти при ее звуках.

Те, кто утверждает, что впервые советская страна в полном составе прильнула к телеэкранам (тогда еще черно-белым), когда показывали фильм «Семнадцать мгновений весны», сильно ошибаются. Это случилось намного раньше — 4 июля 1965 года.

Чемпионы мира тогда легко вынесли советскую сборную — 3:0. Два гола забил Пеле.

Для нашей истории важно, что бразильцы прилетели в Москву тем утром, когда готовился к отлету самолет с другой командой. Это была сборная итальянской песни «Кантаджиро». В шестидесятые-семидесятые годы — невероятно популярный, кочующий по итальянским городам караваном как велогонка конкурс итальянской песни. В тот год первый и единственный раз «Кантаджиро» выехал за пределы Италии, побывал в Германии, Австрии и — в Москве. Причем в московском этапе конкурса участвовали Джанни Моранди и другие знаменитости. Но главной звездой была Рита Павоне. Крошечного роста, невероятного темперамента, с сильным голосом, Рита Павоне была абсолютной мировой знаменитостью. В Латинской Америке, Испании, Италии говорили даже о «павонемании», вполне себе конкурировавшей с битломанией.

И вот во Внуково она встретилась с Пеле. Он прилетел, она улетала.

В те времена в советских газетах и журналах, разумеется, не было светской хроники, но провожать бразильцев и встречать итальянцев приехали на аэродром, кажется, все фоторепортеры Москвы. Так появилась эта фотография.

Сам конкурс тоже транслировало советское телевидение. В прямом эфире. А кривых тогда и не было.

Ясное дело, этот концерт смотрели все, у кого был телевизор. У нас он был. Назывался «Рекорд». Надежный, с усиками-антеннами на верхней панели. Так что, если изображение сбивалось, нужно было сильно стукнуть сверху по деревянному ящику, и чаще всего картинка возвращалась на место.

Из подробностей концерта «Кантаджиро» в Зеленом театре парка Горького. Шел проливной дождь, но никто из зрителей не разошелся. Фаворитом конкурса была Рита Павоне, но советское музыкальное жюри, в которое, кстати, входил даже Утесов, отдало первое место другой исполнительнице. Однако публика буквально заставила Риту Павоне выйти в финале на сцену и спеть еще раз.

Что, кстати, не предусматривалось условиями конкурса.

Теперь вторая часть истории. О песне про любовь к макаронам, прочно вошедшей в нашу жизнь и не забытой до сих пор.

Первой исполнительницей этой песни и была Рита Павоне.

Советские люди впервые услышали ее в исполнении Эмиля Горовца. Был такой очень популярный певец с бархатным голосом. В начале семидесятых он эмигрировал из СССР в Америку, а там прожил большую долгую жизнь, был даже кантором в синагоге, вел радиопрограммы, пел песни на идиш.

Разумеется, после того, как Горовец покинул советскую страну, все его записи были размагничены. Поэтому видео песни «Люблю я макароны» не сохранилось.

В моей жизни голос Горовца — это совсем раннее детство. Долгоиграющая пластинка, купленная старшим братом, где Горовец своим изумительно красивым тенором пел западные шлягеры с нехитрым переводом на русский. Среди прочих, кстати, он пел веселую песенку «Кузина» на языке идиш, который прежде я слышал только от бабушки и от папы и вообще не предполагал, что когда-нибудь услышу этот язык с пластинки фирмы «Мелодия:

Цу мир ис гекумен а кузине
Шейн ви голд ис зи гевен ди дрине…

Русский текст к популярной итальянской песне написал Юлий Ким, который тогда работал под псевдонимом Ю. Михайлов. Стихи получились живые, смешные, приправленные томатом, черным перцем, тертым сыром и молодым вином. Отдельно веселила строчка про невесту, которую лирический герой когда-нибудь накормит своими макаронами: «Потом ей станет худо, но это уж потом».

Музыку к песне написал не кто-нибудь, а великий Нино Рота. По мне, так один из главных композиторов прошлого века. Он к тому времени уже вполне себе был классиком, озвучил чуть ли не все итальянское кино того времени, шедевры Феллини и вдобавок немного французского кино.

Собственно, и эту песенку Нино Рота написал для фильма. Точнее, для детского сериала под названием «Дневник Джан Бурраски». История про девятилетнего мальчика, которого играла как раз девятнадцатилетняя Рита Павоне с ее крошечным ростом и темпераментом мальчишки.

Стихи для легкомысленной песенки написала сама режиссер сериала Лина Вертмюллер. Замечательный режиссер, остроумная, легкая, она дружила и работала с Феллини, Мастроянни и сама вполне была классиком итальянского кино. Кстати, Вертмюллер стала первой женщиной-режиссером, номинированной на премию «Оскар».

Но — внимание! — песенка была вовсе не про макароны. И не про спагетти.

«Да здравствует помидорный суп!» — так она называется. То есть получается — песня про суп. Такой тосканский бедняцкий суп из тушеных помидоров, хлеба и сушеной травы.

Лина Вертмюллер была та еще левачка, чуть ли не коммунистка, и в детской песенке пелось, что голодный народ совершает революции, что урчащий желудок — причина заговоров, повод для борьбы и свержения правительств. Суп — последнее, что осталось у рабочего класса.

Впрочем, что-то подобное уже было у Джанни Родари, который тему продуктов, овощей и фруктов использовал еще более изобретательно. История на все времена о мальчике-луковке Чиполлино, о налогах на воздух и на осадки и посейчас актуальна.

Рита Павоне спела чудесно. Задорно, заразительно. Песенка гуляла по Европе — ее, например, спела Далида.

И вот где-то ее услышал Эмиль Горовец и попросил написать русский текст.

И Юлий Черсанович Ким справедливо рассудил, что тема помидорного супа с хлебными сухарями будет не до конца понятна советским слушателям. Им снятся макароны. Понятное дело — не паста болоньезе, не спагетти, не сыр пармезан. Мы и слов-то таких тогда не знали.

Именно макароны.

Не могу сказать, что эта песня сопровождала наши школьные вечера и дни рождения. Но песню про макароны, и правда, очень любили за живость и иронию. Наверно, в ней не было романтики, зато покоряли веселая энергия, наивность и отсутствие пафоса.