К 2020-м годам Иран вступил в фазу нарастающей неопределенности, в которой экономический застой, внутриполитические и социальные ограничения, а также внешние потрясения взаимно усиливают друг друга. Несмотря на сохраняющуюся устойчивость институтов, последние волны социального недовольства продемонстрировали уязвимость сложившейся модели управления. На поверхности протесты могут затухать, однако в глубине сохраняются противоречия, указывающие на системный характер кризиса.

В отличие от предыдущих периодов массовых выступлений, текущая динамика внутренней нестабильности обусловлена не только идеологическими разломами и требованиями расширения индивидуальных свобод. Центральным фактором становится кризис повседневной экономики, при котором государство все менее способно обеспечивать приемлемый уровень жизни, создавать необходимые условия для развития и социальной мобильности. Обесценивание национальной валюты, рост цен, деградация системы субсидий, экологический кризис и неравномерное развитие регионов подрывают само доверие к власти и ее легитимность в глазах значительной части общества. В таких условиях экономическая политика Ирана все чаще приобретает ярко выраженное политическое измерение. Любые попытки макроэкономической стабилизации (будь то валютная либерализация, сокращение субсидий или ужесточение фискальной политики) неизбежно трансформируются в триггеры социального напряжения и политического конфликта. При этом

Как структурные изъяны в экономике становятся источником внутренней нестабильности? И почему усиление контроля, призванное стабилизировать систему, сужает пространство для реформ? Иран стоит рассматривать не как исключение, а как пример государства, сталкивающегося с классическими вызовами на фоне внешнего давления и внутреннего истощения ресурсов. При этом он действует в специфической политической конфигурации, сочетающей элементы авторитаризма, теократии, полицейского государства и ограниченной демократии.

Уникальность иранской политической системы

Иран — редкий пример страны, где демократические институты тесно сосуществуют с религиозными и автократическими. После революции 1979 года здесь утвердился клерикальный режим, основанный на концепции государства велят-е факих, разработанной аятоллой Рухоллой Хомейни. В соответствии с ней во главе государственной архитектуры стоит Верховный лидер (рахбар). Его полномочия максимально широки: он задает стратегические направления внутри- и внешнеполитического курса страны и является верховным главнокомандующим. С 1989 года этот пост занимает аятолла Али Хаменеи. Три ветви власти формально разделены, но ключевые решения контролируются системой религиозных институтов, стоящих над ними, деятельность и состав которых во многом определяет Верховный лидер.

Однопалатный парламент также формируется по итогам выборов, однако все законы проходят одобрение Совета стражей конституции, половину которого составляют клирики. Этот же совет осуществляет допуск кандидатов к президентским выборам. Судебная система также сочетает нормы шариата и гражданского права. В результате демократические процедуры переплетены с религиозным контролем, что отличает страну от светских республик.

Сильны и неформальные центры влияния, к которым, прежде всего, относится Корпус стражей исламской революции (КСИР). Он является частью вооруженных сил Ирана, однако не только превосходит армию по военному ресурсу, но и выступает крупным экономическим игроком. Экономическая империя КСИР действует через сеть аффилированных компаний и религиозных фондов (боньяды) и простирается от нефтегазового сектора до строительства и банковского дела.

По оценкам, КСИР контролирует до трети экономики страны. Налоговые льготы боньядов, их слабая подотчетность вместе с непрозрачными схемами функционирования компаний, подконтрольных КСИР, способствуют концентрации капитала в руках узкого круга элит. При этом роль теневой экономики остается значительной, что особенно важно в условиях санкций.

Политическая элита Ирана неоднородна. Исторически сложились два политических течения, конкурирующих за власть в рамках существующей системы: условные реформаторы и консерваторы. Реформаторы выступают за постепенную либерализацию и более прагматичную внешнюю политику. Среди прочего до последнего времени они выступали за сближение со странами Запада, а сейчас призывают к более диверсифицированному внешнему курсу, избегающему исключительной концентрации на связях с Россией или Китаем.

Впрочем, реформаторскими эти круги назвать можно лишь условно: в массе своей любые перемены они рассматривают исключительно в формате сохранения основ исламской республики. За последнее десятилетие их позиции были существенно ослаблены. Политического веса они практически не имеют, а часть их сторонников перешла в консервативный лагерь. Консерваторы же традиционно делают акцент на вопросах нацбезопасности и опоре на собственные ресурсы, строгом сохранении исламской идеологии и суверенитете. Внутри лагеря консерваторов есть и прагматики, и жесткие идеологи, однако в условиях кризисов, особенно после войны с Израилем в июне 2025 года, традиционно куда большее (правда, не безоговорочное) влияние на систему принятия решений приобретает более консервативное крыло и связанный с ним силовой блок.

Формально эти субсидии подаются как реализация принципа «социальной справедливости», лежащего в основе исламской экономической модели. На практике это привело к формированию одной из самых масштабных систем субсидирования в мире, которая, впрочем, к 2010-м годам стала фискально неустойчивой. Попытки ее реформирования через монетизацию субсидий в 2010 году и частичную отмену топливных льгот в 2019-м вызывали масштабные социальные протесты.

Политика заниженных цен продолжает стимулировать избыточное потребление, контрабанду и дефицит, а также усиливает давление на бюджет. Рост инфляции на уровне 40–45% в 2024–2025 годах факти­чески подорвал социальный эффект прямых денежных трансфертов, быстро обесценивая их и вовлекая в зону бедности новые слои населения.

В финансовой системе страны доминирует исламская банковская модель. Запрет на получение ренты был призван способствовать установлению социальной справедливости в экономике Ирана, вынуждая банки нести совместную с заемщиком ответственность за риски. Банки стали тесно связаны с государством и парагосударственными структурами, финансируя преимущественно аффилированные проекты и предпочитая избегать венчурных начинаний и помощи новым игрокам. В дополнение к этому высокая инфляция, валютные ограничения и санкции подорвали доверие к банковской системе, усилив отток капитала в недвижимость, валюту и золото. Банковский сектор выполняет скорее распределительную, чем инвестиционную функцию.

Стремление к самодостаточности и защите экономического суверенитета остается ключевой характеристикой модели иранской экономики. Санкции США и ЕС, восстановленные после 2018 года, окончательно закрепили ориентацию на внутренние ресурсы и ограниченный круг партнеров (Китай, Россия, страны Азии и Ближнего Востока). Регуляторные барьеры, правовая неопределенность и валютный контроль по-прежнему препятствуют притоку прямых иностранных инвестиций. Даже после подписания 25-летнего соглашения с Китаем ожидавшегося инвестиционного прорыва не произошло.

И все же

Экономика Ирана остается мобилизационной и перераспределительной, а не инвестиционно-развивающей, что ограничивает ее долгосрочный потенциал и усиливает риск системного кризиса в условиях, когда экономическое развитие Ирана отличается высокой волатильностью.

Зависимость бюджета от нефтегазовых доходов сохраняется. Доля нефти в бюджетных поступлениях снизилась номинально, но остается критически важной, обеспечивая бюджетные поступления через серые экспортные схемы и квазибюджетные фонды. Динамика ВВП напрямую зависит от возможностей экспорта нефти и нефтепродуктов: в периоды ослабления санкций фиксируется рост, при их ужесточении — спад или стагнация.

Инфляция хронически держится на уровне 40%, а по отдельным продовольственным товарам превышает 70%, что резко снижает покупательную способность населения. Безработица официально оценивается в 8–9%, однако эти данные занижены: молодежная безработица достигает 20%, а значительная часть занятых работает в неформальном секторе или получает доход ниже прожиточного минимума.

Важным индикатором кризиса иранской экономки является курс национальной валюты. Если в начале 2025 года рыночный курс составлял около 800–820 тыс. риалов за доллар, то к концу года он обвалился до 1,4–1,45 млн риалов за USD на свободном рынке. Эта девальвация риала не только спровоцировала волну протестных выступлений в начале 2026 года, но и вместе с хроническим бюджетным дефицитом усилила темпы прироста инфляции.

Любят ли иранцы режим?

Общественное мнение в Иране с момента Исламской революции 1979 года претерпело существенную трансформацию. В первые десятилетия существования исламской республики легитимность режима опиралась на революционную мобилизацию, религиозную идентичность и опыт ответа на внешнюю угрозу, прежде всего — в период ирано-иракской войны. Поддержка власти обеспечивалась сочетанием идеологической солидарности и широких социальных программ поддержки населения. Однако уже к концу 1990-х годов революционный консенсус начал размываться, когда на смену прежнему поколению пришла образованная молодежь, столкнувшаяся с разрывом между идеологической риторикой и суровой повседневностью.

В 2000–2010-е годы общественная поддержка режима все больше становилась условной. Люди готовы были мириться с властью ровно до тех пор, пока она могла обеспечить экономическую стабильность, работу и приемлемый уровень жизни. Волны протестов 2009, 2017–2019 и 2022 годов продемонстрировали усугубление разрыва между государством и обществом, особенно среди городского населения, молодежи и среднего класса.

Тем не менее значительная часть населения продолжала занимать пассивную позицию, не поддерживая протесты открыто, но и не выражая активной поддержки режиму. Это молчаливое большинство стало маркером растущего прагматического недоверия к власти. Экономический кризис сделал свое дело, и люди перестали верить, что государство способно выполнять свои базовые обязанности. Поддержка власти сохраняется преимущественно среди групп, напрямую встроенных в государственные и парагосударственные структуры, а также среди консервативных жителей провинции.

Однако к концу 2025 года в иранском обществе в очередной раз назрел запрос на перемены. На фоне резко ухудшившейся экономической ситуации разразились масштабные протесты, которые переросли в кровавые беспорядки и сопровождались антисистемными лозунгами. Протесты были жестко подавлены, но причины общественного недовольства остались нерешенными.

Не говорите, кто мой враг

Внешняя политика Ирана эволюционировала от революционного изоляционизма к прагматичной многовекторности. Революция 1979 года, прошедшая под лозунгом «Ни Запад, ни Восток», закрепила антиамериканизм и антиизраильскую риторику. Это быстро привело к разрыву отношений с США, международной изоляции и одиночеству в войне с Ираком (1980–1988), в которой Багдад поддержали западные страны и арабские монархии.

Эволюция внешней политики шла волнообразно, особенно после усиления роли президента в системе принятия решений после реформ конца 1980-х годов. Так, периоды президентов-реформаторов, как правило, характеризовались потеплением во внешней политике Ирана. Например, реализуемая на практике концепция «диалога цивилизаций» Мохаммада Хатами в конце 1990-х смягчила революционную риторику и улучшила международный образ страны. Санкционный режим, существовавший в отношении Ирана в 1980-х годах стал размываться, постепенно открывая страну миру с середины 1990-х.

Однако после включения Иран в печально известную «ось зла» при администрации Джорджа Буша-младшего и раскрытия секретных ядерных объектов Тегеран оказался под новыми, более жесткими, чем ранее, санкциями. В 2000-х при президенте Махмуде Ахмадинежаде курс стал более конфронтационным, ускорилось развитие ядерной программы и ужесточилась антиизраильская риторика. Переизбрание Ахмадинежада в 2009 году вызвало протесты и кризис легитимности. В последующие годы кризис выражался в апатии избирателей, участившихся протестах и радикализации лозунгов демонстрантов.

Новый сдвиг в сторону потепления отношений Ирана с внешним миром наметился при умеренном президенте Хасане Роухани, когда начались переговоры по иранской ядерной программе, и в 2015 году была заключена ядерная сделка, временно приподнявшая санкционную завесу. Однако уже в 2018-м США в одностороннем порядке вышли из сделки, восстановив санкции. К началу 2020-х иранская дипломатия сделала вывод, что ставить на Запад бессмысленно, нужно искать опору вне евроатлантического мира.

Нельзя сказать, что Иран полностью отказался от контактов с Западом. Пока на официальном уровне Тегеран клеймит США как врага и обвиняет Европу в пособничестве «сионистам», в кулуарах продолжаются попытки вернуть ядерную сделку или хотя бы предотвратить новую войну. Показателен пример Омана, который выступает посредником между Ираном и США и пытается возродить диалог между странами. Однако каждая такая международная инициатива разбивается о растущее недоверие к Западу внутри иранской политической элиты (особенно после войны июня 2025 года).

Еще в 2021 году Иран вступил в ШОС, а с 2024-го стал членом БРИКС, рассчитывая через эти структуры получить дипломатическую поддержку и расширить экономические связи.

Москва и Пекин хотя и поддерживают Иран на международных площадках, но стараются не портить отношения с его ближневосточными соперниками и не доводить дело до прямой конфронтации с США. Роль восточных партнеров для Ирана сейчас жизненно важна для устойчивости режима, именно они помогают смягчать эффект санкций, снабжают его технологиями и оружием. В условиях экономического и дипломатического давления Тегеран все более решительно поворачивается к Москве и Пекину.

Летом 2025 года внешнеполитические противоречия вокруг Ирана привели к драматической развязке. 12-дневная война стала беспрецедентным прямым военным столкновением между Ираном и Израилем, назревавшим более 45 лет. Кульминацией конфликта стало вмешательство США и удар по иранским ядерным объектам, отбросивший иранскую ядерную программу на несколько лет. Последствия войны оказались для Ирана тяжелыми: более тысячи погибших среди мирных жителей, ликвидированы десятки военно-политических лидеров и ученых-ядерщиков, нанесен серьезный экономический ущерб. Союзники Ирана по «оси сопротивления» не смогли оказать должной поддержки, так как «Хезболла» была ослаблена, а режим Асада в Сирии пал в 2024 году.

Осенью 2025 года европейская «тройка» запустила механизм snapback (см. сноску 1), и санкции ООН были восстановлены в полном объеме. Иран вновь оказался в дипломатической и экономической осаде, близкой к периоду до Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД) 2015 года. Иранское руководство отреагировало предсказуемо жестко. Тегеран объявил решение о санкциях нелегитимным, демонстративно пригрозил выйти из Договора по нераспространению ядерного оружия (ДНЯО) и прекратить всякое сотрудничество с МАГАТЭ.

После войны режим сплотился вокруг идеи национальной обороны, а силовые структуры получили карт-бланш на подавление любых признаков смуты. Для централизованного управления создан новый координационный орган — Совет национальной обороны, который стал оперативным штабом режима на случай новых войн и кризисов.

Одновременно власти развернули масштабные чистки среди врагов режима, предположительно сотрудничавших с израильскими и западными спецслужбами. Любые намеки на либерализацию или переговоры с Западом жестко отметались. Казалось, консерваторы одержали полную победу, укрепив контроль и закрутив гайки до предела. На фоне военного давления Иран возобновил переговоры с США по своей ядерной программе. Однако пока что до заключения нового соглашения дальше, чем до новой войны.

Что дальше?

Анализ иранской экономики и политической системы показывает, что страна вошла в период длительного структурного напряжения, в рамках которого ни быстрые реформы, ни резкий слом существующего порядка не выглядят вероятными. Экономические трудности (от хронической инфляции до деградации социальной инфраструктуры) больше не могут рассматриваться как временные сбои, вызванные исключительно внешними факторами. Они отражают глубокие институциональные ограничения, встроенные в саму модель управления.

Политическая система Ирана, несмотря на способность к контролю и мобилизации силовых ресурсов, сталкивается с эрозией социальной базы. Расширение протестной географии, вовлечение в протесты новых социальных групп и смещение фокуса недовольства в сферу базовых экономических потребностей указывают на трансформацию характера общественного запроса. Речь идет не столько о смене политических символов, сколько о кризисе доверия к способности государства обеспечивать социальную нормальность.

При этом отсутствие консолидированной альтернативы и фрагментация протестного пространства создают парадоксальную ситуацию. С одной стороны, это снижает вероятность быстрого институционального перелома. С другой — делает нестабильность устойчивой и воспроизводимой. Режим вынужден постоянно балансировать между ограниченными экономическими уступками и контролируемым давлением, не устраняя при этом первопричины кризиса.

В этих условиях экономическая политика всё более политизируется, а политическое управление приобретает существенный экономический аспект. Любые шаги по стабилизации (сокращение субсидий, налоговые изменения, валютные корректировки) несут в себе риск нового витка социальной мобилизации. Внешнеполитический контекст лишь усиливает эту динамику, ограничивая пространство для манёвра и повышая цену ошибок.

Таким образом, Иран следует рассматривать как государство, находящееся в состоянии затяжного перехода без чётко заданного направления.

Для внешних акторов и исследователей это означает необходимость отказа от краткосрочных ожиданий и перехода к анализу Ирана как системы, живущей в режиме постоянного кризисного равновесия.