Сергей Кулле. Фото: архив
Сергей Кулле родился в 1936 году в Ленинграде, где и умер в 1984 году.
Не знаю, винить ли раннюю смерть поэта, что он не оказался
в том фокусе внимания культурного сообщества, которое, хоть и с опозданием, но пришлось на долю Льва Лосева, Михаила Еремина и Владимира Уфлянда — его товарищей по дружескому объединению, названному позже «филологическая школа». При жизни четыре опубликованных стихотворения, но и потом всего две книги: короткое избранное и объемное полное собрание, до которого доберутся только немногие энтузиасты.
Это несправедливо: верлибры Сергея Кулле — одни из немногих у нас безусловных удач этой поэтической формы (в варианте, близком «белому стиху»). Вопреки названию русский верлибр крайне редко предоставляет реальную свободу слова. Убедительных примеров очень мало, как правило, речь верлибриста или неестественно напряжена, или непоправимо расслаблена. Для точного сочетания напряженности и легкости необходим особый поэтический темперамент, им и обладал Сергей Кулле.
Его верлибр заразительно естественен. Стихи Кулле как будто и не собирались быть именно верлибром, просто оказались им по каким-то своим причинам.
(Видимо, стихи становятся свободными, когда перестаешь отмечать их место в видовой классификации.) Они открыты, удивительно внятны, и их внятность становится эстетическим качеством. Эти вещи почти невозможно цитировать кусками, фрагментами, как невозможно предъявить часть мысли. Но это не означает, что стихи не написаны, а придуманы. Просто художественная логика, которой они следуют, имеет своим образцом ясную и изящную мыслительную операцию.
Есть какая-то загадка в том, как Кулле удается избежать неизбежного, казалось бы, однообразия повествовательного ритма. Можно отметить резкие интонационные перепады, изобретательную иронию — но только как дополнительные условия. Главное все-таки в полной естественности речевого движения. В абсолютном совпадении образа мысли и способа речи.
Стиль здесь существует как отношение к жизни, как способ существования. Дата написания стихов Кулле важна только как биографическая справка: когда, в каком времени мог так жить такой человек. Человек, в каждой строчке которого слышны стоическая ирония, улыбчивое смирение и сдержанное, строгое восхищение миром.
Леонид Виноградов, Маргарита Разумовская, Лев Лосев. Стоят: Михаил Еремин, Сергей Кулле, Нина Мохова, Владимир Уфлянд. 1958 год Фото предоставлено Михаилом Ерёминым
* * *
Наша крепость стоит на высокой горе
(высоки наши горы!)
Против вражеских копий и стрел
нам защитой надежные стены.
Против вражеских пушек –
бессемерова сталь, артиллерия Круппа.
Против вражеских бомбометаний –
хрустальный колпак.
Против вражеских землетрясений –
пояс защитительных скважин.
Против лазутчиков — Цербер.
Против воли судеб –
покорность судьбе.
Против вражеской фальши и лести –
критика текста.
Против вражеской брани –
молчанье.
Против измены — отчаянье.
1970
* * *
Мои четыре брата –
офицеры флота.
Я знаю,
их корабль
пошел ко дну,
в открытом море наскочив на мину,
разбилась лодка,
перевернулся плот,
команда потонула.
Пронесся смерч,
поднялся шторм,
потом замерзло море,
и водная стихия
преобразилась
в непроходимую безжизненную степь.
Но разве предают друзей
морские офицеры?
И братья
не изменяют брату на земле.
Я знаю,
обвязавшись намертво ремнями
и взявшись за руки,
как новички на льду,
мои четыре брата — капитаны
идут, идут
через метель и вьюгу,
идут ко мне
через заснеженную степь!
1962
* * *
Ах, только бы добраться
до почты!
До почты-телеграфа.
И с берега
послать им
телетелеграмму.
Всего четыре слова.
Из группы
наиболее любимых ими
модальных слов:
«Нельзя.
Но нужно.
До слез необходимо.
Почти что невозможно».
1965
* * *
И все-таки,
нас ждет большой триумф,
большие деньги
и успех у женщин.
Как того спортсмена,
который на байдарке
проплыл
через Байдарские ворота.
Как капитана,
который не сморгнув
и крикнув: «Новый год!» –
пошел ко дну.
Как лейтенанта
который позабыл
скомандовать:
«Не в ногу!»
при переходе через мост.
1963
Маргарите
Сохраняйте надежду.
Не теряйте
присутствия духа.
Заберитесь,
чтоб видеть подальше,
на башню повыше.
Может быть,
ураган
обогнет
наш вулканический остров?
Может быть,
цунами
остановится
прямо против
нового порта?
Город –
будет спасен?
Мотобот –
не сорвет
с двадцати четырех якорей?
Самолет –
приземлится
на остроконечной вершине?
И кто знает, –
коварный, костлявый, когтистый охотник,
может быть,
никогда
не поймает
простодушного пушного зверька?
1965
* * *
Зачем же вы построили свой дом,
с балконом, садом, огородом и амбаром
в двенадцати шагах
от лежбища свиней,
в двенадцати вершках
от края
Колорадского каньона,
в двенадцати саженях от начала
малярийного болота,
в двенадцати прыжках от настежь
открытой
клетки с тигром,
в двенадцати ползках
от логова гадюк,
в двенадцати туазах
от склада ядерных головок,
в двенадцати бросках
от вражеских казарм,
в двенадцати английских лигах
от наводнённого хулиганьем поселка,
в двенадцати получасах пути
от ненадежно охраняемой границы,
в двенадцати микронах
от колонии микробов,
в двенадцати аршинах
от мишени
на стрельбище неофашистов,
в двенадцати локтях
от кладбища машин,
где испокон веков нечисто?
1966
Ветреный летчик
Все бы было прекрасно,
и хоть крепость была неприступна,
мы сумели б занять и разрушить этот вражеский форт…
Все бы было прекрасно, и дворец девятисотэтажный
всех бездомных укрыл бы от морозов, ветров и дождей…
Все бы было прекрасно,
и блестяще играя у линии,
«Холодильный институт» стал бы вновь чемпионом страны…
Но линейный игрок в предпоследний момент наступил на черту,
а судья поспешил объявить окончание матча;
но над чертежом засыпал архитектор,
убаюканный ритмами лестничных маршей;
и постройка, увы, оказалась непрочной,
и седой инженер угодил на галеры;
но полковник не вник
в дальновидный совет лейтенанта
и двинул морскую пехоту против мотопехоты.
1968
* * *
Все бы было прекрасно,
и на крыльях душевной тревоги
летчик мальчика спас бы,
унесённого в море на льдине…
Но беспечный пилот,
от которого ждали так много,
разучился летать
даже в самые близкие страны.
Но герой-авиатор,
хоть и метал за знаки,
а боялся прослыть слишком добросердечным.
Но наперсник Дианы не лелеял надежды
увидать небожителей в их Эмпиреях.
Но поклонник Авроры,
хотя двадцать четыре мотора его самолета завели еще утром, –
убегал со всех ног
от невзгод, от тягот,
от забот, от хлопот,
от тревог,
и закрывшись в уборной,
играл на валторне.
1971
* * *
Ах, все было прекрасно.
Нас трое. Мы очень любили друг друга.
Но пришлось нам расстаться.
Как назло, только стоило нам беззаветно предаться купанью у мыса Невзгоды, как поднявшимся бризом от блаженного берега нас угнало, троих, в открытое море, где снуют лишь дельфины, нарвалы, финвалы и левиафаны.
Как назло, едва вырвались мы из болота, где блуждали, втроем, четыре недели, как седой продавец в захудалом сельмаге, хотя мы умирали от голода, отказался принять наши деньги, объявив, что они устарели.
Как назло, машинистка, та, что перебеляла трактат, у которого было три автора, торопилась и по ошибке напечатала текст на неведомом нам языке.
Иностранец, которому мы закричали хором трех голосов: «Сеньор, три артиста приветствуют вас!» — как назло, испугался и, поскользнувшись, искупался в Лебяжьей канавке.
Конь Вампир (на него был поставлен весь наш капитал), как назло, сбросил трех седоков, улетел в небеса и взорвался, хотя раньше никогда не летал.
И роман Вальтер Скотта, который мы трое читали, по очереди, передавая друг другу, как назло, оказался лишенным конца.
Ах, нас трое. Мы очень любили друг друга.
Но пришлось нам расстаться.
1971
* * *
На железнодорожном вокзале нарисован овраг.
На борту самолета — воздушная яма.
На уборе невесты — чернильная клякса.
На крыле соловья нарисован силок.
На посевах — засуха.
На небе — туча и молния.
На лисице с пузатым лисенком нарисован капкан.
На груди у Олега начертано: «Трус и Предатель».
На волшебной руке Субботина изображен перелом.
На хрустальном дворце намалевана тень от кувалды.
На библиотеке Вольтера нарисован огонь от камина.
На могиле Андрея Краевского нарисован бульдозер.
На лицейских садах — пила и топор.
На футболке у форварда вышито слово «коробочка».
На кабинке шофера нарисован наезд.
На спине часового — удар ножом, выстрел из-за угла.
На лбу лошади Пржевальского — абрис пули Хемингуэя.
На скульптуре «Мыслитель» нацарапано гвоздиком слово «дурак».
Господа!
Злой художник в недобрый час
повадился нас навещать!
Тихой сапой прокрался в наш мир.
Столь прекрасный до этих пор!
1970
Памяти Д***
На Крестовском острове,
возле начала Морского проспекта
государство срубило дерево.
— Не срубило, срезало!
Пусть так.
Толщиною в обхват,
так что ни нам с Маргаритой,
и даже, отец, нам с тобой
не обнять бы его.
Послушайте, государство,
для чего же вы срезали дерево?
— Не государство. Республика. Город. Не город, район.
Не район, а просто какой-то умелый умелец.
Ну ладно.
Так и запишем в скрижалях.
Нам все равно.
Знайте только:
никогда уж не вырастить вам
другого такого красавца.
До свидания, дерево!
Дерево в сердце моем!
1976. Крестовский остров
* * *
Какой-то Ангел,
какой-то Гений
все говорит мне,
твердит протяжно:
«Беги отсюда!
Беги отсюда,
пока не поздно!»
Пока не поздно…
1977
Из Переводов
Как мы утопаем в роскоши!
Вот наши предметы роскоши:
друзья, книги, водка, кошка.
Так и живем.
Оказывается:
до поры до времени.
Друзья поразъехались.
Книги вдруг сразу все как-то прочлись
и стали неинтересны.
Водка нынче ходит в сапожках.
Что же осталось?
Птицы, растения, песни, времена года…
Да, но они —
принадлежат всем.
Это — всеобщая роскошь.
Ну, а кошка?
Кошка покинула наш дом.
Чтобы поменьше слёз,
будем считать так:
в лучшем из миров
она поджидает нас.
1981
Из Автобиографии
Вы были прекрасный фотограф.
А мы — так поддавались!
Мы так поддавались вашему фотоискусству!
Мы были так фотогеничны!
Фотогеничны не потому, что молоды.
Молодость — не фотогенична.
Фотогенична свобода.
1981
Из Эпитафий
Сколько было детей на Крестовском
до войны!
Я видел — сотни!
По именам
помню сегодня троих:
Вава, Люся, Пронька.
Вава умерла от голода.
Люся,
ее, надеюсь, эвакуировали,
и она сгинула
где-то в безмерных просторах России.
Пронька
(Василий Пронин), —
его труп
мама его
отнесла на помойку
зимой 1941 / 1942 годов.
(По детям плачу.
По Пронькиной маме воплю.)
1982
Из Подражаний
— На Крестовском острове
по вечерам
птицы поют.
— О, то на Крестовском!
— У тебя под носом
днем и ночью
птицы поют.
— О, то у меня под носом!
— Ну а где же, скажи,
твои настоящие птицы поют?
— О, это большой секрет.
1982
Из Автобиографии
Пей, веселись:
двадцатое февраля.
Пей, веселись:
двадцать такое-то февраля.
Пей, веселись:
двадцать такое-то февраля.
Двадцать такое-то февраля, —
плакать еще рано.
Пей, веселись:
март еще далеко.
1982
Из Эпитафий
Я любил.
В остальном — убедитесь
при вскрытии.
— Почему же так грустно? —
вы — мне.
Почему же так поздно? —
я — вам.
1982