Есть шутка — не смешная — про конец света, который уже наступил, но никто не заметил. Оказывается, все не так уж страшно. Он наступил, и почти ничего не изменилось. Люди так же планируют отпуск, покупают гаджеты, босоножки и абонементы в спортзал, сидят в ресторанах, смотрят модный сериал… Современные писатели исследуют крайние пределы.
Джулиан Барнс
Исход(ы)
Роман. Перевод с английского Елены Петровой. СПб.: Азбука, 2026.
Джин и Стивен любили друг друга…
Он, рассказчик, сам когда-то их и познакомил, еще в Оксфорде, где все они тогда учились, и стал соучастником, вполне заинтересованным сопереживающим лицом, третьим не лишним в этой паре. С ним откровенничали, изливали душу, жаловались и обсуждали всякие, даже пикантные, подробности. Да, двое так трогательно относились друг к другу, до такой степени, что «он даже носил ее книги», им завидовали, такая вопиющая романтика — редкость. Планировали свадьбу. Невеста сбежала практически из-под венца. Какое-то критическое несовпадение — то ли слишком похожи, то ли слишком не похожи. Бывает. Не они первые. Прошло, страшно сказать, сорок лет. Каждый жил как мог, как получалось, впрочем, вполне благополучно, без катастроф. Он женился, родился сын, но семья быстро распалась, и бывшая жена с почти бывшим сыном уехала на другой конец света. Как были чужие, так и остались. Наверное, он всегда любил только Джин.
Она сделала карьеру, не скучала, замуж не стремилась. Теперь почти успокоилась — впереди обеспеченный покой, спа-отели, путешествия и прочие приятности. Даже завела джек-рассел-терьера, сознательно выбрала самого крошечного в помете. Пути оказались неисповедимы. Стивен, тоже ушедший на покой, внезапно спросил о давней возлюбленной. Рассказчик организовал встречу. Оказалось, чувства живы и даже… свежи (как это еще назвать?). И снова назначена свадьба, все по-взрослому, венчание. Либеральный священник даже разрешил присутствие на церемонии джек-рассела, под присмотром главного свидетеля, он же рассказчик. И все состоялось, и никто не сбежал. Правда, жить долго и счастливо не очень получилось. Ничего рокового, просто один слишком любил, а вторую эта любовь не делала счастливой. Finita…
Сознательно рассказываю эту часть книги подробно потому, что она не главная. И без нее, в принципе, вроде бы легко обойтись.
Тут для нас важна одна деталь: Стивен просит рассказчика пообещать НИКОГДА про них с Джин не писать. Поклясться на Библии. И рассказчик поклялся. На Библии.
И стал клятвопреступником. Потому что его герои давно там, где любые клятвы неважны. После смерти Джин рассказчик взял ее осиротевшего недоростка джек-рассела, наверное, чтобы как-то искупить.
Рассказчик, он же автор, самый известный и титулованный из ныне живущих британских писателей, рассказал печальную историю дважды не совпавшей любви своих друзей.
Ключевое тут — «из ныне живущих».
«Исход(ы)» — последний роман, он сам так решил.
В 2020 году, это совпало с началом пандемии, почувствовал недомогание. И после долгих обследований получил окончательный диагноз.
— Надо понимать, это неизлечимо?
— Да, — без обиняков ответила она. — Неизлечимо, но контролируемо.
— Для контроля из меня сперва выкачают изрядное количество крови, а затем назначат химиотерапию — не под капельницей, а перорально, ежедневно. Пока состояние не стабилизируется? — уточнил я.
— Нет, пожизненно. В этом и заключается «контролируемость». Это состояние будет сопровождать вас до самой смерти. Возможно, оно вас не убьет, если только не произойдет новая мутация. А так — вы умрете с заболеванием, но не от него.
А тут есть сюжет, интрига!
— По мере того, как писатель стареет, — говорит Барнс в одном из недавних интервью, — он сталкивается с вопросом: какой будет его последняя книга? Он не знает ответ, потому что надеется, что будет продолжать творить, пока смерть не подкрадется прямо в рабочем кабинете. Я решил контролировать этот процесс.
Джулиан Барнс. Фото: Getty Images / Ulf Andersen
19 января 2026-го писателю исполнилось восемьдесят, на следующий день вышел роман.
Юбиляр искал единственно верный в этой ситуации вариант, «Джулс был» ему нравилось, казалось, именно так правильно, — но писательское чутье не подвело: сам признал, что «жуткое и насмешливо-жалобное», а жаловаться он точно не хочет.
В итоге — «Departure(s)».
Барнс решил, что вычерпает все до донышка, все, что осталось, что недоговорил, недорассуждал, недоосмыслил, даже в чем недосомневался.
Про механизмы, капризы и странности памяти: моя память — место, где пересекаются деградация и приукрашивание. Немножко поконкурировал с Прустом, вспомнил знаменитые мадленки, посетовал, что у него уже много лет назад пропало обоняние, а только обоняние нас не обманывает.
Про всякие смешные необязательные житейские глупости. Про джек-рассела, который не знает, что он собака, и не понимает, что стар. Про политику и глуповатых политиков, не скрывая имен.
Про писательские страхи — самоповторы, непонимание, признание и разочарования. Что Нобеля уже не получит — какая, право, досада! Про бытование книги в социуме, про то, что книги, отделяясь от автора, начинают вести собственную внутреннюю жизнь.
Зачем в книге вроде бы неуместная любовная история про неудавшуюся вторую попытку? Этот короткий немного инородный сюжет дает объем и смысл. Любовь всегда дает объем и смысл, даже самая нелепая и неудавшаяся. И откуда бы без этой любви взялся кусачий джек-рассел?.. Какая хорошая книга без собаки? Барнс — опытный писатель, он понимает!
Вся эта лавина картинок, персонажей, метафор, лавина забавного, обязательно-необязательного катится в кульминацию. То, ради чего затевалось.
Принятие собственного ухода. Достоинство перед лицом неизбежного. Барнс хочет постоять за достоинство уходящих — за них уже никто не заступится. Вспоминает близких, друзей — всех, кто перешагнул порог. Вспоминает их последние дни, последние встречи и прощальные слова. Ему это удается без истерики и надрыва, даже элегантно.
Мы много читали о «несправедливости смерти», о яростном неприятии, об ужасе осознания, что человек всегда «внезапно смертен». Тут принципиально другое, иная интонация. «Исход(ы)» — деликатное прощание с читателем на собственных условиях, вызывающее странное, совсем не гнетущее ощущение светлой грусти и покоя.
«…разрешите мне поблагодарить вас за ваше стойкое присутствие — незримое, но близкое, прямо как мой рак. Когда меня спрашивают, какими видятся мне наши с вами отношения, я отвечаю, что не принадлежу к числу писателей-моралистов.
Я не диктую вам, что думать и как жить. Я не вещаю ex cathedra: писателю не пристало обращаться к читательской аудитории с позиций истины в конечной инстанции. Мне близок другой образ: встреча писателя с читателем в уличном кафе какого-то безвестного города в безвестной стране. Погожий день; перед нами прохладительный напиток. Бок о бок мы наблюдаем разнообразные и многочисленные проявления жизни, что развертывается прямо у нас перед глазами. Смотрим и размышляем. Время от времени я шепчу что-нибудь такое: «Как, по-вашему: вот те двое — муж и жена или любовники?»; «Только взгляните на этих жертв моды: они так рады оставаться такими, как есть, что это почти трогательно»; «Куда торопится тот священник?»; «Как понимать этот поцелуй?» <…> Обыденные, разговорные фразы, одна из которых способна (или ни одна не способна) перерасти в сюжет».
Секвойя Нагамацу
Как высоко мы поднимемся в темноте
Роман. Перевод с английского Виктории Кульницкой. М.: Азбука, 2025.
Не сразу решилась написать про этот роман. Но пройти мимо, не заметить, проигнорировать не могу. Что-то есть важное в этой несовершенной и, как мне кажется, очень искренней книге.
Заранее предупреждаю: не для впечатлительных и трепетных, бьет по нервам, местами жуткая, даже если постоянно помнить, что ее жанр самим автором заявлен как фантастика. Эффект не сравнится с ужастиками или самыми кровавыми триллерами, где всё — условия игры. В этой условной фантастике есть редкая психологическая достоверность.
«Через неделю после завершения анализа генома Энни ведущие информационные агентства окрестили ее «Еще одним недостающим звеном» и «Чудо-девочкой из древней Сибири». Отчасти неандерталец, отчасти нечто, только поверхностно напоминающее человека, она обладала генетикой, сходной с морской звездой и осьминогом. Пока неясно было, как все это работало при ее жизни, однако уже стало понятно, что девочка, которую я считал хрупкой, была отлично приспособлена для всех испытаний ледникового периода. Настоящий борец, обладавший множеством возможностей. Сотрудники лаборатории давали видеоинтервью, ждали новых грантов и нового оборудования и бурно отмечали свое открытие. Однако о вирусе, который обнаружили в теле Энни, не писал никто, нам запретили об этом упоминать. Дейв и Максим продолжали заверять, что все под контролем, но все чаще пропадали в лаборатории».
Экспозиция привычная, даже банальная: древний вирус из глубины сибирской мерзлоты, смертельная зараза мирового масштаба. Кажется, что нас ждет бодрый научно-фантастический роман-катастрофа, очередная пугалка, постапокалипсис в мелкую подробность. Научно-фантастическая составляющая здесь присутствует, постапокалипсис тоже, да только главный фокус романа сосредоточен на другом — человеческих отношениях и смерти. Которая становится… сразу даже не сформулируешь, едва ли не главным смыслом существования. Нет, это не эстетизация смерти, как у романтиков, и не смакование, как у некоторых танатофилов-постмодернистов, и уж тем более не некрофилия. Совершенно другой посыл.
Приведу аннотацию полностью — она, как часто бывает, дезориентирует. Показательно дезориентирует, маркетологи не очень понимают, что с подобными книгами делать.
«Недалекое будущее. Земля объята арктической чумой, вырвавшейся из заточения ледников. Разрушительной волной болезнь проносится по континентам, меняя жизнь, коллективное сознание и знакомую нам реальность. Центры по разработке вакцины, полеты к новым планетам, отели смерти и парки аттракционов, провожающие детей в последний путь, — каждому аспекту этого нового человечества посвящена отдельная новелла, тесно связанная с другими историями, из которых сплетена эта книга.
В центре этого романа мир, изменившийся как будто до неузнаваемости, но на самом деле — едва уловимо. Это многоголосая, по-настоящему философская проза, светлая и ясная. Грустная, но все равно жизнеутверждающая».
Разбираемся.
Конечно, никакая не фантастика, и до философской прозы недотягивает. Чистой воды рефлексия, особенно если учесть, что книга вышла в 2022 году, — да, ярко выраженный «постпандемийный синдром».
Книга дебютная, и это чувствуется — амбициозный автор хотел все и сразу — и про вирус, и про экологию, и про космическое будущее. (Про космическое будущее совсем не получилось.) Родился и вырос в Америке, японские корни — важная составляющая книги, не просто колорит, но и особый взгляд на мир. Кстати, медитативность смягчает даже самые откровенные натуралистичные эпизоды.
Романом можно назвать условно, по структуре — сборник новелл, сюжетные связи условны, хотя в финале все оказываются к месту, судьбы героев переплетены между собой и по кусочку складываются в единую цельную картину.
Здесь много об отношениях отцов и детей, связи поколений, о надежде, борьбе и самопожертвовании. Интересно придуман и разработан социальный аспект — эволюция экономики, когда индустрия похоронных услуг становится доминирующей и затмевает даже банковскую. Самые сильные мотивы — утрата и ее принятие, достоинство, понимание и любовь на грани… И даже за гранью…
В Штатах книгу оценили высоко — списки, рейтинги, шорт-листы престижных премий. Один рецензент высказался откровенно:
Секвойя Нагамацу. Фото: Elizabeth Flores / Star Tribune via Getty Images
«Нагамацу умеет писать, но это исследование глобальной травмы читается особенно тяжело: в романе нет ни разрешения конфликта, ни даже особой надежды, только картины горя и утраты… Читатели, готовые поразмышлять о глобальном кризисе, не слишком далеком от реальности, найдут много пищи для размышлений в этом глубоко печальном, но хорошо прорисованном видении апокалиптического будущего».
Евгения Смурыгина
Дефицит: как в СССР доставали то, что невозможно было достать
М.: Альпина Паблишер, 2025.
— Срочно садимся в вашу машину и едем в Военторг. Там «выбросили» спаржу.
— А что это такое?
— Спаржа! Поехали!
Поехали, встали в очередь и простояли три часа.
Герои этого почти анекдота — Лилия Митта, жена режиссера Александра Митты, и ее подруга — жена Вениамина Смехова. Понравилась ли спаржа — история умалчивает…
Будут и другие истории — про время, обстоятельства, ситуации, немного и опо-средованно про характеры и систему «доставания».
Книга совсем свежая, ее активно пиарят, представляют «как исповедь поколения, которое превратило борьбу с дефицитом в искусство жить».
Отличная тема и — натура уходящая. С одной стороны, понятная и знакомая — для тех, кто застал Союз или хотя бы начало перестройки, им самим есть что порассказать. С другой стороны, выросла целая генерация — наверное, уже два поколения, которые в принципе не понимают, что это такое — дефицит, и вообразить не могут. Про дефицит денег — понимают, дефицит внимания, общения, времени, любви, искренности, даже железа и магния в организме — тоже остро понимают. Про жвачку, джинсы, колбасу, духи, колготки, финские унитазы, технику, тем более туалетную бумагу — вообразить не могут: это как это?.. На этом месте уже поколенческий разлом, пропасть непонимания.
Так что более чем достойная тема для исследования — и серьезного социологического, не сомневаюсь, что такие существуют, и, как бы назвать точнее, публицистического, мемуарного. На нынешнем книжном рынке есть только «Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России» Уильяма Розенберга, изданная, естественно, НЛО, других не обнаруживается, что удивительно.
Заглядываем в содержание — кто, собственно, исповедуется. Машков, Стеблов, Боярский, Лунгин, Смехов, Хазанов, Ширвиндты, Грамматиков, Хотиненко, Чухрай, Стоянов… Люди все известные, популярные, кроме самих знаменитостей есть еще их дети, которые тоже участники и соучастники.
Под обложкой — собрание интервью на заданную тему: а расскажите-ка, уважаемый народный, заслуженный, кумир поколения, как вы добывали то, чего у всех не было? Рассказывают. Встречаются монологи живые, выразительные. Рядом очевидно формальные, когда герою и отказаться было неловко, и поведать особенно нечего или не очень хочется, но обещал, — тогда отделывается байкой или анекдотом. «Длинное, зеленое, пахнет колбасой», «ожерелье из туалетной бумаги, которую несут из химчистки»… Примерно половину книги еще можно прочитать с любопытством, потом начинаются повторы, как заезженная пластинка, — всё те же гастроли, откуда привозили модное, желанное, недоступное, всё те же «Березки», блат, связи…
«Когда я начал сниматься, то понял, что в СССР важнее быть известным, чем богатым. Разбогатеть артисту на съемках было невозможно — ставки, особенно у молодых, были попросту смешными. Если званий не было — не важно, известен ты или нет: знаменитый на всю страну молодой актер получал столько же, сколько никому не известный. Но узнаваемость очень помогала, не скрою. Когда вышел мой сериал, я много работал на Пятницкой на радио в разных постановках и передачах. Там был закрытый буфет для начальства, а в нем буфетчица, моя поклонница. И я каждый раз уходил с Пятницкой с пакетами. Можно было взять даже виски и чешское пиво, я брал не только себе, но и друзьям. Джин тогда стоил 8 рублей, виски — 9–12 рублей <…> благодаря тому, что я снимался в «Следствие ведут знатоки», мои друзья и я хорошо питались и выпивали, и называли меня «человек-авоська», «человек-ящик», — вспоминает Леонид Каневский.
У Вениамина Смехова — почти интимное:
«В Театре на Таганке никогда не было подпольных распродаж, но в 70-е годы, в золотой век Таганки, чудесная артистка, певица Зоя Пыльнова, жена прекрасного Владимира Ильина и большая рукодельница, стала шить трусы. Такие хлопчатобумажные комплекты «неделька». Видимо, ей самой было интересно, и у нее хорошо и быстро получалось. И вот кто-то из девиц-актрис предложил ей шить на продажу. Мы, конечно, не видели, в чем там ходят актрисы, но, как правило, это все были товары дефицитные. И трусы тоже были дефицитом — у меня записано: «белье женское, белье мужское, обувь, косметика, туалетная бумага, колбаса, стиральные машины, холодильники, мебель». А летом в дефиците был сахар. Догадайтесь почему».
Павел Лунгин — про глобальное:
«Советская власть всегда выражала свою любовь к человеку через паек. Пайки у всех были разными, и даже столовые в учреждениях были на разных этажах: для начальственного состава и для обычных сотрудников. Лучше всех в этом смысле жили старые большевики (они, конечно, постоянно менялись — самых старых энкавэдэшников сменяли более молодые. Сначала это были большевики 20-х, потом 30-х и т.д.). Всем им полагались пайки! Кажется, их выдавали на улице Грановского, где сейчас Романов переулок. Некоторые пайки были сделаны даже любовно: в них могли положить печеные пирожки и мечту советского человека —открывающую все двери палку копченой колбасы, такой фрейдистский символ. <…> Мне было лет 10, когда я попробовал в гостях пирожки из такого пайка — они тогда заслужили мое особое внимание! Воспоминания о них я пронес через всю жизнь».
Советские селебрити существовали в особом мире, хитро устроенном с точки зрения распределения недоступных простым смертным благ, — мы это и так знаем. Читать любопытно — только никакой картины реальной «жизни с дефицитом»,
а легкое необременительное чтение из жизни «звезд». Зуммеры, если и полистают, то как фэнтези, ну а кто-то поностальгирует. Заявленной «исповеди поколения» не получилось. Это заведомое лукавство, даже передергивание, откровенный издательский посыл: «знаменитости лучше продаются». Не поспоришь, известные имена на обложке — всегда бонус.
Иван Чуриков, сценарист, продюсер, предприниматель; сын режиссера Глеба Панфилова и актрисы Инны Чуриковой, сделал неожиданное признание:
«Во время паники пандемии 2020 года и локдауна в Лондоне я сразу вспомнил, каково это — пустые полки и массовое скупание всего подряд. Люди сметали туалетную бумагу, а я-то, «сделанный в СССР», знал, что этот товар в таком количестве им точно не пригодится. Всегда найдется газета «Правда», ну или «Санди Таймс», аккуратно нарезанная «на гвоздик». С умилением глядя на британских друзей по несчастью в ворохах из туалетной бумаги, я методично укладывал в тележку бакалею и консервы. Сработал спасательный советский рефлекс».
Вот это действительно интересно, как и любые подобного рода проекции, но такого в сборнике почти нет.
Евгения Смурыгина. Фото: соцсети