Письмо М. С. Горбачеву

Многоуважаемый Михаил Сергеевич! Хотел бы высказать некоторые соображения, но сначала поделюсь воспоминанием. Предупреждаю: Вы над этим мемуаром посмеетесь; мистику вы презираете и много раз повторили, что Вы атеист. Но дайте мне шанс, потерпите немного, а вдруг Вам эпизод покажется забавным?

Летом 1980 года я закончил первый курс пединститута и поехал в дальний стройотряд. Лагерь был разбит поблизости от Ахтубы. Рыбные места, клюет отлично, но климат суровый, контрастный. Днем невыносимая жара, ночью нестерпимый холод, постоянно зудят комары, клубится мошка, все ходят в марлевых повязках, даже курят через них. Телевизора нет, радио то ловит, то не ловит, а газеты привозят из штаба раз в неделю, по субботам.

Одержимый дурацкой привычкой читать все, что написано буквами, я забирал недельную подшивку, садился в столовой возле железного чана с зеленым чаем и пролистывал газеты подряд, от политики до спорта и культуры и кроссвордов, советского аналога астрологических прогнозов. «Правда», «Известия», «Труд». Кого наградили, кого обругали, кто в первом ряду, а кого отодвинули в третий. «Советский спорт», «Футбол и хоккей». Кто из команд переместился во вторую лигу, а кому досталось место в высшей. «Советская Россия». «Письмо читателя зовет журналиста в дорогу»: репортаж о борьбе с отдельными недостатками. «Комсомольская правда»: клуб прогрессивной молодежи «Алый парус». И ни в одной газете — ни звука про события эпохи, которые ее в конце концов надломят. Никакой войны в Афганистане. Никаких протестов польской «Солидарности». Никакого содержательного негатива. Только позитив и пустота.

И однажды приснился мне сон.

Будто бы я, навсегда беспартийный, открываю заседание Политбюро и говорю политическим старцам:

— Товарищи, предлагаю избрать генеральным секретарем нашей партии товарища Горбачева Михаила Сергеевича. Кто за, прошу голосовать. Голосование открытое, поднятием рук.

Тут я, к сожалению, проснулся. Кто и как проголосовал, не знаю. Но утром поделился сновидением с друзьями, так что это не фантазия, а правда, иные свидетели живы. Полностью согласен с Вами, Михаил Сергеич, никакого пророчества не было; видимо, в газетах промелькнула ваша фотография — неправдоподобно молодого секретаря ЦК по сельскому хозяйству. Вам было тогда 50 с небольшим, что на фоне торжествующей геронтократии выглядело наглостью. И спровоцировало сновидение.

Если результат политики — свобода, мир, доверие, развитие и безопасность, то цена как максимум приемлема, как минимум она терпима. А если на выходе — пшик? Если сорок лет движения в пустыне привели обратно, в жреческий Египет? Может, лучше было воздержаться и сохранить привычный образ жизни? Повторить за Леонидом Ильичом: «не гони»? Вы же сами признались: мы могли ничего и не менять, на наш век хватило бы. Что такое «весь век», непонятно, но десять или даже двадцать лет бездействия в запасе было, это точно.

Отказались бы от перемен, как-то незаметно вывели войска из Афганистана, вернулись к карточной системе и продуктовым поощрениям. Лучшим производственникам — колбаса, колхозным передовикам серванты, ученым право покупать литературу за валюту. Глядишь, и продержались бы до старости. И любили бы сильнее, чем сейчас. Потому что свой, родимый, безответственный и неопределенный, как степной пейзаж на Ахтубе. Поставил государство на парковку, выключил мотор — и погрузился в созерцание, вместе с родимой державой. Кому-то мерещится сталинский рай, кому-то упущенный Запад, кто-то верует в культурный код и неизбывное русское рабство, кто-то в древнюю русскую мощь; но и те, и другие, и третьи исповедуют мудрость: никогда хорошо не жили, нечего было и начинать. Лучше перекур, чем перестройка.

Вы хотели жить спокойной долгой жизнью? Не мечтали о прекрасной быстрой смерти? Тогда мы идем к вам. Шашки наголо, равняйсь, в атаку. И не доставайся же ты никому. Будь Вы, Михал Сергеич, злее и бесчеловечней, затеяли бы вместо перестройки перестрелку. Положили бы лишний миллион, а то и полтора. И все бы говорили с горьким уважением: «суро-о-овый». Бьет и любит. Любит и бьет. Свой.

А Вы ни туда ни сюда. Ни брежневское мирное беспутье, ни пути-дороги фронтовые; ни сон, ни бодрячковая тревога, а какая-то абстрактная «хорошая жизнь». И при этом никакой Инструкции, какую жизнь положено считать хорошей. Вы призвали всех стремиться к «лучшему», а что такое лучшее, не написали. Потому что были демократом и считали, что каждый должен сам определиться. Сам. Определиться. Хм. Но я опять от рассуждений перейду к картинке, от современности к воспоминанию, и надеюсь, что оно не подведет.

Третий мемуарный эпизод. Мы на излете перестройки снимали дачу в Рассудово; в гости приехали друзья, их пятилетний сын пошел гулять во двор — и растворился в нетях. После долгих поисков его нашли в свинарнике, возле ведра с крапивным отваром и белыми булками. Поросятам досталось не всё.

Об афганской войне я сказал; но также резко возросли посадки. Сахаров отправился в закрытый город Горький, священника Дудко арестовали, заставили покаяться. Религиозников прижали до предела… Можно было погодить с командой нАчать, но тогда пришлось бы раскрутить насилие. Не внешнее, а внутреннее. И прекращение войны совместить с возвращением в обыденный ГУЛАГ. Более того: отдать спецслужбам бесконтрольную власть, уничтожить жалкое подобие судов и заменить их исполнительными «тройками». Иначе невозможно было удержать систему, справиться с пикирующим государством.

Диссидентство из штучного выбора превратилось бы в массовый опыт. Эмиграция усилилась бы многократно; счет пошел бы не на тысячи — на миллионы. Бюрократия прониклась бы идеями чучхе, с удовольствием нырнула бы в архаику, разработала бы целую систему ценностных ориентиров, окончательно подмяла бы искусство под себя. И ввязалась бы в какую-нибудь следующую авантюру; как скажет герою фильма Балабанова отец в предсмертной сцене: «Мужику без войны невозможно».

И на этом фоне все мои вопросы к Вам — напрасны. Вы запустили перестройку как единственный доступный способ выскочить из полноценной катастрофы. Вы не пытались навязать истории свой выбор; Вы действовали в заданных обстоятельствах.

Единственно возможный. Из него не вытекает ни чеченская война, ни «Остров Крым», пророческий роман Аксенова, ни то, что мы переживаем ныне — и что привычно огибаем умолчанием. И то, что я сейчас использую такой прием, не Ваша вина и не последствия Вашего выбора.

Ясно, что мне возразят. Мы же все равно пришли к описанному результату, было бы просто пораньше, потише и с гораздо меньшими издержками. Отвечаю: было бы, но без опыта вольной жизни. Без рокового счастья самостоятельно определять судьбу. Без, простите, сопряжения далековатых мыслей, приятной рыночной сытости вместо рыхлых огурцов, промороженной картошки и трески под маринадом. Возвращаюсь к высоким предметам: без недолгого периода нормальной церковной жизни. Выпуска книг без цензуры. Спектаклей без снятия. Фильмов без отмены прокатного удостоверения.

Да, этого не стало. Но это — было. И значит (тут я прихожу к итоговому выводу), есть на что опираться, когда история опишет круг и выйдет на другую траекторию. А она — выйдет. Потому что даже сегодня мы сохраняем какие-то важные практики. Используем недоразрушенные институты. Их, вполне возможно, не восстановить; их, скорей всего, придется строить заново. Но понимание, как действовать, останется. И как не действовать — тоже.

Как было сказано в каком-то перестроечном романе, сладких снов вам, живые.

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».