Проблематика бюрократии приобрела в последние десятилетия повышенную актуальность и остроту. Мир столкнулся с кризисом бюрократических форм правления. Кризисом и эффективности, и доверия. Говорят даже о постбюрократическом мире как возможном варианте будущего общества. Государственная служба в разных странах сейчас переживает период самых больших проблем как минимум за последний век. Поиски и эксперименты направлены на выработку новой ее модели.

России, к сожалению, в данном отношении мало чем есть похвастаться. Правда, было бы несправедливым сказать, что совсем уж ничего в данном направлении у нас в постсоветские времена не делалось. И комиссии многочисленные работали, и законы, в чем-то неплохие, принимались, и денег на реформы госаппарата было потрачено немало. В 90-е годы казалось, что мы и в этом отношении, как и в других, сможем добиться прорыва. Сам я отдал 20 лет жизни утопическим, как оказалось, усилиям качественно улучшить нашу бюрократию. И концепцию из десяти «заповедей» придумал и представил, и книжки писал, и студентов — будущих управленцев — хорошему научить старался. Не мне судить о результатах. Но ясно, что особо похвастаться нечем.

Многие считают, что,

Сам я лишь частично разделяю столь радикальные оценки и с трудом представляю себе общество без какой-то рациональной системы управления общими делами, без квалифицированных чиновников. Другое дело, что позитивные качества бюрократии могут перевешивать негативные, а может быть, наоборот. Словом, она (как и вообще государство, перефразируя фон Гумбольдта) может быть «злом неизбежным», а может — и «злом нестерпимым». В данном случае я ограничусь одним, но критически важным — человеческим — аспектом: описанием патологий феномена бюрократического сознания, чертами бюрократической личности.

Бюрократия в точном смысле слова — не синоним бюрократизма. Но распространен феномен перерождения одного в другое — относительно нормальной бюрократии в бюрократизм. И объект последующего разговора именно он. Поэтому сначала напомним само понятие. Итак, бюрократизм это: в политическом плане — чрезмерное разрастание и безответственность исполнительной власти; в социальном — отчуждение власти от народа; в организационном — канцеляристская подмена содержания формой; в морально-психологическом — патологическая деформация сознания.

2. Безразличие к социальному смыслу, назначению и последствиям своей служебной деятельности. Что проявляется в «переворачивании» проблемы формы и существа с приданием форме преувеличенного, а порой и самодовлеющего значения. Данное явление впервые описал молодой Карл Маркс, отметив, что бюрократия выдает «формальное за содержание, а содержание — за нечто формальное. Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи — в государственные». Это, в частности, порождает и вызывающее у «нормальных» людей болезненное неприятие бюрократического бездушия. Эрик Фромм писал в данной связи: «Как только человек сводится к простому номеру в каком-то списке, настоящие бюрократы могут совершать по отношению к нему самые жестокие поступки, и не потому, что ими движет жестокость… а потому, что они не испытывают никаких человеческих чувств по отношению к своим подопечным… их совестью является выполнение долга, люди как объекты сочувствия и сострадания для них не существуют».

Холодная бесчеловечность действий «государевых слуг» особенно драматически и жестоко проявляется в действиях правоохранительных органов (которые во многих случаях уместней называть правонарушающими). Причем это касается не только прямых «силовиков», но и инстанций, которые по своему назначению должны защищать права и свободы граждан, в том числе — от их попрания силовиками. Я имею в виду суды. Надо сказать, что это не исключительно российская проблема. И в других странах полиция порой проявляет избыточную, выходящую за рамки закона жесткость по отношению к гражданам, особенно во время протестных акций. Однако в странах реальной демократии и гуманитарной политической культуры суды сплошь и рядом набрасывают на нее правовую «уздечку» с соответствующими последствиями. У нас же, как известно, суды в делах подобного рода самоограничились функцией «оформления» неправовых в своей основе действий, являясь, в сущности, лишь завершающим звеном репрессивной системы. Видимо, имеет скрытый семантический смысл то, что в западных странах данная система называется не «силовой», а law enforcement system — то есть принуждающей к соблюдению права. За различием в словах стоят разные реалии.

В данной связи представляется очень важным существование у нас принципиально разных морально-психологических типов юристов. Их как минимум два. Одни служат воплощаемым в праве идеалам справедливости, что является главным атрибутом неформального кодекса чести подлинного юриста, другие — начальству, текущей конъюнктуре, своекорыстным карьерным и материальным интересам. Понятие бюрократизированного юриста (или юридического бюрократа, порядок слов не суть важен), к несчастью, весьма применимо к нашей реальности.

Она предполагает неизменность бюрократического status quo независимо от того, соответствует ли он изменившимся условиям, требованиям времени, или уже нет. Отсюда вытекает требование максимальной подконтрольности нижестоящего на лестнице должностей — вышестоящему, исключение всякого риска и неопределенности. Объективно такая ориентация служила и служит питательной средой для застоя, ибо любое развитие, особенно в современных условиях, невозможно без увеличения у исполнителя «степеней свободы», без творчества и инициативы и, следовательно, без увеличения элементов неопределенности и риска.

В результате основанного на перечисленных чертах отбора и самоотбора выдвиженцев на высокие аппаратные посты приходят люди либо серые, безынициативные, либо успешно маскирующиеся под таковых «кивалы» (уничижительное наименование народных заседателей в советских судах). Люди с уровнем мышления и психологией начальника канцелярии достигают министерских, а то и более высоких кресел, определяя политику целых отраслей, а порой — и всей страны.

В этой связи еще раз обратимся к свидетельствам высших государственных чинов императорской России. Они звучат пугающе актуально. Вот цитаты из дневника П. А. Валуева, министра внутренних дел в период реформ, затем — члена Государственного совета, а в конце царствования Александра II — председателя Комитета министров: «В обиходе административных дел государь самодержавен только по имени… но при усложнившемся механизме управления важнейшие государственные вопросы ускользают и должны по необходимости ускользать от непосредственного направления государя… Наше правление — министерская олигархия»; «У нас вся энергия правительства, к сожалению, расходуется на меры строгости или на разрушение прошлого. Создавать органическое мы не горазды»; «Система грубой силы и всякого рода принудительных мер проповедуется с успехом у трона»; «Припоминая то, что я сегодня видел и слышал, во мне остается впечатление чего-то цинического, совершенно недостойного государственной деятельности. Государь созвал мужей Совета. Он предложил им вопрос на обсуждение. Но что сказали они и как обсуживали они этот вопрос? Не как советники, но как приказчики. Не перед государем и для государя, а перед барином и для барина. К коим струнам человечески-монаршего сердца обращались они? Как всегда, к слабейшим и низшим, а не к благородным и возвышенным. Что проповедовали они?

Ограничения, прощения, взыскания, безмолвие и боязнь. Ни в одном слове не выразилось сознание, что они, мужи Совета, чинодержатели и звездоносцы, граждане государства, что они имеют первенство над другими, но и долг предстательства за других… Для них русский мир — фольга, русский люд — декорация, вся Россия только подножие для их призрачного величия»; «Власть рассматривается не как средство, но как цель или право, или имущество»; «Страшно то, что наше правительство не опирается ни на одном нравственном начале и не действует ни одною нравственною силою. Уважение к свободе совести, к личной свободе, к праву собственности нам совершенно чуждо. Мы только проповедуем нравственные темы, которые считаем для себя полезными, но нисколько не стесняемся отступать от них на деле, коль скоро признаем это сколько-нибудь выгодным. Мы забираем храмы, конфискуем, ссылаем десятки тысяч людей, позволяем бранить изменою проявление человеческого чувства, душим, вместо того чтобы управлять, и рядом с этим создаем магистратуру, гласный суд и свободу или полусвободу печати. Мы — смесь Тохтамышей с герцогами Альба, Иеремией Бентамом. Мы должны внушать чувство отвращения к нам всей Европе. И мы толкуем о величии России и о православии!»; «Неужели в России все добропорядочные люди вымерли? Неужели остаются только близорукие и короткоумные невежды, которые воображают, что они могут по своему произволению создавать или пересоздавать стихии государства?»

Одно из следствий господства совокупности названных установок — внутренняя аппаратная шкала оценки чиновников, заметно расходящаяся с тем, что объективно требуется обществу от госаппарата. Ценятся (и, соответственно, продвигаются по лестнице служебной карьеры) не ищущие, инициативные и самостоятельные люди, от которых, как известно, можно ждать всяческого «беспокойства», а прилежные и послушные исполнители, умеющие подладиться под любого начальника, не «высовывающиеся», поддакивающие, полагающие педантичное следование правилам канцелярской рутины главной управленческой добродетелью. Однако они отнюдь не достаточны (а зачастую и просто излишни) для занятия ответственных и тем более руководящих постов. Одна из драм нашего управления как раз была и состоит в том, что служебные карьеры, порой головокружительные, делают именно люди подобного типа. Положение усугубляется негативным отбором и самоотбором чиновников в процессе найма и карьерного продвижения по ступенькам своей корпорации. В этом же контексте, как представляется, стоит рассмотреть проблему служебной и человеческой репутации чиновника, которая в аппаратных кругах основана на внутренней бюрократической шкале ценностей, отличной от «нормальных» ценностей, внешней по отношению к аппарату среды.

Анализ бюрократа на уровне психологических установок личности позволяет увидеть, что такие атрибуты бюрократического поведения, как формализм, волокита, склонность к канцеляризму, бумаготворчеству, бездушное отношение к людям, к которым сводят бюрократизм в его дежурных изображениях, являются отнюдь не определяющими его чертами, а лишь вторичными, симптоматическими признаками. Можно также делить бюрократов на «откровенных угрюм-бурчеевых» и замаскированных внешним лоском приличных манер, «культурности», псевдодоброжелательности, «деловитости» функционеров современного образца. Однако все это — лишь конкретные ситуативные и отчасти поколенческие вариации более общих стереотипов и деформаций бюрократического сознания, психологии бюрократа.

Подобный бюрократический «оптимизм» растет в размерах по мере продвижения вверх по административной лестнице: чем ближе к высшему начальству, тем радужней звучат рапорты. Правда, бывает и обратное — «негативное очковтирательство», когда стремятся изобразить положение дел в максимально катастрофическом свете, дабы получить дополнительные ресурсы, либо скрыть собственные доходы и пр.

4. Преувеличение своей служебной роли, неправомерное перенесение ее атрибутов на собственную персону. Наиболее обычное его проявление — бюрократическое «барство» и хамство. Они присущи как начальственному — «сановному», так и исполнительскому бюрократизму. Причем можно по-разному оценивать сравнительный вред от того и другого: у лица, занимающего ответственный пост, есть разные возможности продемонстрировать свою значимость (в том числе и положительно разрешить не решенный никем другим вопрос), тогда как у мелкого бюрократа единственный способ заявить о себе — что-либо запретить. Ведь до тех пор, пока подобный «вахтер от бюрократии» ничему не препятствует, его никто не замечает, либо относятся к нему как к бесправному Акакию Акакиевичу. Если же он начинает артачиться и создавать другим трудности в работе, то сразу становится заметным. Ведь главное для него — не дело, а возможность заявить о себе. Подобное явление можно назвать «синдромом вахтера».

К этому же стереотипу относится и ложное сознание собственной незаменимости, на котором базируется стремление любыми средствами сохранить свое кресло. При потере служебного положения оно обнаруживает себя неспособностью найти новое место в жизни, а подчас — и расстройствами, получившими у психиатров даже специальное название — «синдром детронизации».

Положение осложняется тем субъективным обстоятельством, что средний чиновник часто искренне считает себя «честным стражем порядка», «блюстителем государственных интересов» и т.п. Хотя понимает он их очень узко, в лучшем случае — с ведомственных позиций. В этом ему помогают так называемые «защитные механизмы сознания» — психологическая «цензура», т.е. отключение сознания от нежелательной информации, ее подмена другой, а также искаженная шкала социальных значений, сверяясь с которой он расценивает себя лишь как добросовестного исполнителя установленного порядка и воли своих руководителей.