Александр Архангельский*. Фото из личного архива
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА.
Собственно, а почему нельзя так называть колонки? Что значит нескромно? Чем я хуже президента самой сильной державы мира, который без зазрения совести хвастает: я остановил восемь войн, принудил Газу к покою, пересоздал ООН, мне при жизни полагается спасение, нобелевская медаль, а после смерти рай? Если ему позволено, то нам-то отчего стесняться? Я и не стесняюсь. И с чистой совестью задаю себе точку отсчета: я и мировая история. Я — какой есть. И она — какая имеется.
На самом деле это единственно возможный ракурс;
история не происходит помимо нас, она либо нас пожирает, либо берет на излом, либо прикрывает от невыносимости, но в любом случае вовлекает нас вглубь любого процесса.
Скажем, когда я впервые столкнулся с войной — без метафор? В 1979-м теоретически, в 1984-м практически. В 79-м мне было 17 лет, я только что поступил в Ленинский пед, где мальчиков было так мало, что на устном экзамене по русскому и литературе дама, возглавлявшая комиссию, прошелестела одними губами: «Берите / билет / кажется/ Белинский /не / знаете / тяните/ другой». Впрочем, потертый доцент на экзамене по истории СССР насмешливо спросил: «Вот вы говорите, цель на съезде КПСС поставлена — повышать благосостояние, а вчера в газетах объявили, что цены повышают; как объясните?» Я с ходу отбрил: черная икра, хрусталь и золото — не товары первой необходимости. Доцент поскучнел, но возражать не решился. Видимо, партийно-хозяйственный антисемитизм пришел в его сознании в противоречие с приказом деканата: увеличить мужскую пропорцию, школе нужен сильный пол. И он впал в ступор.
Заранее согласен, что воспоминания мои чужды глобальному измерению. Но кто мог знать, что в эти самые жаркие дни, когда проходит вступиловка, разворачивается заседание Политбюро, на котором решается судьба Афганистана. А значит, и наша судьба. Дворец вождя афганского сопротивления Амина окружен революционными силами; жить ему остается недолго. Обаятельный, ласковый Брежнев, цинично расчетливый Андропов и кривогубый министр иностранных дел Громыко объясняют друг другу, что вводить войска нельзя ни в коем случае, а интернациональный долг не то же самое, что долг супружеский, лучше выполнять его пореже и поосторожней.
Спустя полгода те же самые коммунистические старцы соберутся в усеченном составе и убедят друг друга в противоположном: что ввязаться в бойню жизненно необходимо. Причем не воевавшие будут убеждать прошедших Великую Отечественную, что сражаться это очень хорошо, а разоружаться это очень плохо. И что не надо называть афганскую авантюру войной, достаточно «ограниченного контингента советских войск». И это тоже будет фоном мировой истории, которая зацепит нас и уже не отпустит до старости.
На январские каникулы 80-го мы с научным студенческим обществом поехали в Михайловское. Синий промозглый простор, острый колотый воздух, умные беседы с любимым профессором, гостиничный кофе с коньяком (профессора могли себе позволить, а студенту что; студенту — главное — налили), восторг, упоение, счастье! Нужно ли при этом уточнять, что сюжет с Афганистаном не замер; в ответ на убийство Амина и ограниченный афганский контингент Джимми Картер обнулил Московскую олимпиаду, она подверглась жесткому бойкоту, Андропов перешел в чекистское наступление, Сахаров был тайно вывезен в закрытый город Горький (мы пили кофе с видом на Сороть, а его везли), сверхпопулярный священник Димитрий Дудко арестован за антисоветскую пропаганду, а перебравшийся в Иран аятолла Хомейни начал исламскую революцию в Иране…
Я, как в перевернутом бинокле, вижу нас, медленно пьющих кофе из маленьких чашек и говорящих то о Пушкине, то об экзаменах, то о ерунде — и не замечающих всемирного кошмара, на фоне которого разворачивается наша жизнь.
Но ведь от того, что мы не замечаем фона, он же никуда не исчезает? Мы сидим в гостинице, где плохо пригнанные стекла покрываются армейским узором, мы не думаем ни о какой политике, потому что не решаемся осудить войну, просто делаем вид, что ее нет, хотя она идет за нами по пятам.
Что там дальше? Ответом на провал Олимпиады станет летний выплеск польской Солидарности, а смелость упрямых поляков подпитает политической энергией великого американского деятеля Рональда Рейгана. Который вроде бы похож на Трампа, но на самом деле очень не похож. Потому что верил в идеалы, ставил не на прямолинейность, а на простую правду, и доверял судьбе, а не интриге. Но в нашем случае важно другое — он отодвинул миротворца Картера и неожиданно в конце 80-го выиграл выборы. Объединил усилия с папой римским Иоанном Павлом Вторым; американская безыскусность, католическая выучка и союз с левыми интеллектуалами даст невероятную смесь; Советский Союз сто пятьдесят четыре раза пожалеет, что ввязался в афганскую авантюру, но уже ничего не поправить.
Папа Иоанн Павел II и президент США Рональд Рейган в аэропорту в Фэрбенксе, Аляска. Фото: АР
Сделаем, однако, паузу. Сдвинем мировую историю в сторонку. Вернемся к себе, грешным, образца 1980 года. Это же мы, счастливые второкурсники, живем на ее трагическом фоне; это нас ни в коем случае нельзя терять из виду. Осенью в садике Мандельштама на Фрунзенской мы прогуливаем то ли научный атеизм, то ли историю КПСС. И то и другое совершенно бессмысленно. Старый подполковник, ведущий историю партии, отличается своеобразной речью. Однажды он скажет: «И тут, товарищи, Второй интернационал крахнул…» В ответ на смех обиженно заметит: «Культурные, кажется, люди, а того не понимаете, что когда вы вот так, поневоле начинаешь заподозревать, якобы оговорился». Но при этом не достигнет уровня научных атеистов; там преподаватель начнет свою первую лекцию словами: «В христианстве, товарищи, бог членится на три части». Как такому сдашь экзамен? Священник, к которому я пошел за советом, уверенно парировал: сдадите с Божией помощью…
Бутылка «Пшеничной» идет по кругу; когда подходит моя очередь, кто-то решает рассказать анекдот, я хрюкаю и, поперхнувшись, на долгие годы избавляюсь от алкогольного соблазна…
К чему я это говорю? К тому, что поверх бытовой ерунды в эти самые минуты на другом конце земли, в Соединенных Штатах, происходит то, что невозможно было представить. Стреляют в Джона Леннона. Он лежит, а вокруг толпа. Как было летом в Москве, когда хоронили Высоцкого. И эти толпы так похожи, что если б мы умели наблюдать, могли бы предсказать предельное сближение держав, давно уже готовых к ядерной войне.
Мы прячемся в частную жизнь. Мы не хотим думать о тех грандиозных процессах, частью которых становимся, хотя осознать не успели. А мировая история идет по пятам.
Ее инструментом и (поднимем стилистическую планку) орудием становятся мелкие, почти бытовые истории. Как прием экзамена в 79-м, теплая водка, пошедшая носом в 80-м, или подтверждение военкоматовского диагноза в 84-м.
Летом выпускного года отменили отсрочки, объявили дополнительный призыв — чтобы молодые специалисты, не тратя бесценное время, летом отправлялись на передовую. Поскольку в юности у меня была астма, я получил направление в 61-ю московскую больницу, чтобы подтвердить или опровергнуть экзамен. А поскольку астма перешла в режим надежной ремиссии, меня без малейшего толку продержали положенные 10 дней и на 11-й стали готовить на выписку — с диагнозом «здоров», читай: добро пожаловать в воюющую армию. Но без всякого блата, без денег и даже без просьб суровый пульмонолог посадил меня в тот день напротив и строго спросил: ну как, провоцируем приступ или пойдешь на комиссию? Приступ спровоцировали, написали десятка три ужасающих страниц и отпустили восвояси. И я восвояси пошел, и лишь спустя годы и годы узнал, что в эти же самые дни умирающий от астмы генсек Черненко встречался со сталинским любимцем Молотовым, чтобы вернуть ему партбилет и, если получится, начать ползучую сталинизацию, а вполне еще здоровый первый секретарь Грузинского ЦК Эдуард Шеварднадзе пробивал фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», который произведет переворот в умах. Через два года. Потому что через год молодой генсек Горбачев придет к власти и переменит участь поколений.
Джон Леннон подписывает пластинку Double Fantasy своему убийце Марку Чепмену за несколько часов до смерти. Фото: архив
Я это все к чему?
К тому, что не какой-то Трамп, устраивающий шоу в Белом доме, вымогающий медальку Нобелевского лауреата у венесуэльской оппозиционерки, предлагающий народам: «мир вам», живет с ощущением присутствия в Большой Истории, но и каждый из нас. И судьба Гренландии, свобода, предоставленная белорусским оппозиционерам, перелеты Уиткоффа, захваты Мадуро и воронка на месте, где хранилось сплетение судеб украинско-российского мира, и обманутые иранские бунтари, дальше многоточие, многоточие, многоточие — все это фон, на котором мы ходим в гости, учим языки, читаем лекции, переписываемся в телеге. Он кажется существенным, а наш опыт — нет. Кто знает — может быть, и наоборот.