Кадр из фильма «Гараж»
Казалось бы, сатира при тоталитаризме невозможна. Но многое зависит от особенностей того или иного периода истории. В конце концов, произведения Ильи Ильфа и Евгения Петрова запретили лишь в самое темное время поздней сталинщины, в 1949-м, но «реабилитировали» во времена оттепели. В те же годы возвращался к читателю и Михаил Зощенко. Сатира позднего СССР выглядит иной раз смелее, чем эскапады нынешних стендап-комиков.
Вот, например, состоялся в 2025 году полуюбилей, 45 лет со дня премьеры одного из лучших фильмов Эльдара Рязанова — «Гараж». И как не вспомнить фрагмент диалога «сына товарища Милосердова» в исполнении Игоря Костолевского и дочери профессора Смирновского в исполнении Ольги Остроумовой:
— Закончила филфак в МГУ. <…> Занимаюсь сатирой.
— Русской или иностранной?
— Нашей.
— По XIX веку?
— Нет, современной.
— У вас потрясающая профессия, вы занимаетесь тем, чего нет.
Кадр из фильма «Гараж»
«Сын товарища Милосердова» проявил полное незнание предмета. Ведь была уже в конце 1970-х годах передача «Вокруг смеха», и известен как минимум один случай, когда выступление Михаила нашего Михайловича с его «Нормально, Григорий! — Отлично, Константин!» сильно зацепила партийных идеологов, и миниатюра эта не воспроизводилась вплоть до перестройки. Впрочем, полулегальный Жванецкий оставался нередким гостем этой передачи. Звучали там и монологи Ефима Смолина. Что-то в умеренных размерах позволялось и Аркадию Райкину.
А еще раньше — в финальной, кажется, игре КВН в 1970 году в ходе разминки, когда команды обменивались вопросами, предполагавшими остроумные ответы, вдруг прозвучало:
— Почему пуля — дура, а штык — молодец?
— Потому что запулять легко, а вот соштыковаться — нет!
Это была очевидная сатира на одну из неудач советской космонавтики — несостоявшуюся стыковку в октябре 1969 года космических кораблей «Союз-7» и «Союз-8» (в полете в роли «наблюдателя» за так и несостоявшейся стыковкой участвовал еще и «Союз-6»). Спустя два года КВН прикрыли.
Сатирические произведения создавались в каждом из десятилетий советской власти, даже самых тяжелых. Например, в 1942–1944 годах Евгений Шварц написал своего антифашистского «Дракона». Однако в нем оказалось столько параллелей со сталинским режимом, что первая же его постановка в 1944 году в Ленинграде была немедленно запрещена.
С этой точки зрения 1930-е годы в сопоставлении с 1940-ми по их конечным результатам неожиданно оказались куда более либеральными.
Достаточно вспомнить фамилии как минимум трех авторов, работавших в то время в жанре сатиры.
Иван Вадимович меняет профессию
Самым известным из них был Михаил Ефимович Кольцов (1898–1940), который известен, прежде всего, как журналист, и именно в этом качестве он снискал немало лавров. Работал в сатирических журналах «Бегемот» и «Чудак», а в «Крокодиле» был даже ответственным секретарем последнего.
Самое известное его сатирическое произведение — это «Иван Вадимович — человек на уровне», написанное в 1933-м. Это небольшое произведение — всего восемь монологов главного героя, хозяйственного руководителя средней или даже повышенной руки, отражающих его позицию в различных жизненных ситуациях. И монологи эти замечательно раскрывают характер Ивана Вадимовича как одного из тех, на кого опиралась власть в тридцатые, кто был ее верным адептом, в полной мере пользовавшимся всеми возможностями для людей своего круга.
Михаил Кольцов. Фото: архив
В этих монологах описывается и доступ к дефициту («Иван Вадимович распределяет»):
— Вы получили с Кудряшевской фабрики первые сорок сервизов из майолита? Вы хотите их распределить? <…> Кому, мне? Лично мне сервиз?! Вы с ума сошли. При чем здесь я? На кой черт мне это барахло!.. Нет, бросьте… И почему только мне одному? Антон Фридрихович человек многосемейный, он больше моего нуждается. Вообще все члены правления.
Здесь и поощрение приближенных, невзирая на мнение коллектива («Иван Вадимович рассказывает один случай»):
— Какой-то дурак выступил — почему Ковзюков получает в отличие от других шоферов добавочные отпуска и продукты по запискам. Якобы потому, что возит меня… Я жду, чтобы кто-нибудь дал отпор такой демагогии. Никто отпора не дает, все говорят на другие темы. Я уже сам хотел дать фактическую справку — выступает эта самая… ну, словом, Галя. Очень так спокойно, толково. «Я, говорит, сама беспартийная, но удивляюсь, почему здесь товарищи при обсуждении такого большого вопроса, как продовольственное снабжение, приплетают разных шоферов, разные продукты и записки. Зачем, говорит, позволяют себе никчемные выпады против наших руководящих товарищей». <…> Сказала, что с кого много спрашивается, тому надо больше дать. Поскольку, мол, Ковзюкову доверено ответственное дело возить Ивана Вадимовича, постольку — ну и так далее…
И стремление выстроить карьеру («Иван Вадимович лицом к потомству»):
— Почему у меня нет «бьюика»? <…> А на что он мне, «бьюик»! Разве я на плохой машине езжу? Витька? Ну и что же, что хвастался. Витькин папа — член президиума, у них для президиума получено четыре новых «бьюика»… Почему я не член президиума? Да мало ли почему. Это, Петька, не твоего ума дело. Будет время — тоже буду членом президиума…
И боязнь, что эта карьера в силу тех или иных причин может быть разрушена («Ивану Вадимовичу не спится»):
— Черт, до чего я запустил марксистский кружок. Срываю уже четвертое занятие… Надо подготовиться, что-нибудь прочесть. Скоро чистка… <…> Карасевич, наверно, будет выступать против меня. Что, если его перевести в ростовскую контору?.. Догадается, сволочь. Нарочно приедет в Москву на мою чистку! Как это гнусно — чувствовать, что где-то близко живет и дышит враг!
И подстраховка от возможных неприятностей на всякий случай («Иван Вадимович принимает гостей»):
— Но как тебе нравится этот щенок Никитка! Заблевал, сукин сын, весь коридор. С непривычки… Зачем было его звать? А затем, что надо было! У тебя, Анюта, совершенно нет политического чутья. Пойми, что Никита — секретарь комсомольской ячейки. До сих пор он трепал языком насчет всякой семейственности и спайки. Теперь пусть-ка попробует хоть пикнуть.
Михаил Кольцов. Фото: архив
И, в общем-то, трезвые оценки происходящего в стране («Иван Вадимович на линии огня»):
— План по Лазаревской фабрике не выполнен. <…> Какой смысл этого факта? <…> Я не буду, товарищи, заниматься перед вами демагогией. Не буду шуметь о том, что рабочие сидят без нашей продукции… Что сельская кооперация с немым укором смотрит на нас своими пустыми полками… Что не выполнен заказ для Красной Армии, для наших доблестных бойцов, и так далее. <…> В Маслопродуктпроме три члена правления отстранены с преданием суду, зампред снят, председатель освобожден ввиду перехода на другую работу… Да что Маслопром! Целые наркоматы получают по морде — почитайте газеты.
И полудозволенные шутки для проверенных товарищей («Иван Вадимович хоронит товарища»):
Напомните мне потом рассказать анекдот, как к Калинину пришли два еврея. Контрреволюционно, но очень смешно.
Ну а это уже возможный, как теперь принято говорить, троллинг (осознанный, скорее всего) от самого Кольцова («Иван Вадимович любит литературу»):
— Шолохов? Конечно, читал. Не все, но читал. Что именно — не помню, но читал. «Тихий Дон» — это разве его?
Ну и дальше из того же монолога — для разрядки, наверное:
— «Золотой козел» Апулея или что-то в этом роде, какая прелесть. Или Боккаччо возьмите. Что за мастер слова! Умели же люди подавать похабщину, и как тонко, как культурно — не придерешься…
Издеваясь над Иваном Вадимовичем, Кольцов — человек неординарной судьбы, участник испанской гражданской войны, ни разу не усомнившийся в Сталине и его режиме, сам того не подозревая, выносит ему приговор. В 1938 году, вернувшись из Испании, успел опубликовать свой «Испанский дневник», а 13 декабря того же года был арестован непосредственно в редакции «Правды». Немногим более чем через год был расстрелян. Впрочем, сатира писателя здесь, скорее всего, не при делах: причина тому, как пишут, любовные похождения там, где не стоило походить…
Ну а «Иван Вадимович — человек на уровне» оказался забыт на четверть века. Вплоть до того времени, когда в середине 1960-х на его монологи обратил внимание режиссер Марк Розовский в Эстрадной студии МГУ «Наш Дом», где был поставлен спектакль «Смех отцов. Вечер советской сатиры». Студия была закрыта вскоре после разгрома Пражской весны.
«Иван Вадимович» — это, конечно же, предшественник появившегося тремя десятилетиями позже Клима Петровича Коломийцева из цикла Александра Галича («Как мать, — говорю, — и как женщина»). Возможно, эти герои и были знакомы. Конечно, в том случае, если Иван Вадимович пережил 1937 год.
А.А. Пюре, пушкинист
Следующее имя на нашей сатирической поверке — Александр Матвеевич Флит (1891—1954). Выпускник юридического факультета Киевского университета, он рано открыл в себе не связанные с основным образованием таланты. Писал и рисовал в «Сатириконе», «Новом Сатириконе», последний номер которого вышел в августе 1918 года. Принял советскую власть и сотрудничал уже с «Красной газетой», «Окнами РОСТА» и другими изданиями. До войны были изданы несколько книг его литературных пародий на «братьев-писателей». Пародии — что на прозаиков, что на поэтов замечательны, а вот как яркий и острый сатирик Флит блеснул в изданных Худлитом в 1938-м тиражом 5300 экземпляров «Садах литературы».
Александр Флит. Фото: архив
Только что отгремели торжества по поводу 100-летия со дня смерти после ранения на дуэли Пушкина. Я не случайно написал «торжества», ибо, читая прессу и книги, посвященные этой дате, удивляешься поднятому шуму: не день рождения ведь, день траура — тихий, не шумный. Но было все наоборот. Имелись и плюсы: вышли несколько серьезных исследований, посвященных виновнику «торжества». В числе последних, например, двухтомники «Пушкин в жизни» и «Спутники Пушкина» В.В. Вересаева, «Кюхля» Ю.Н. Тынянова, небольшие книжки, которые относятся к жанру «пушкинского краеведения». Но были и другие «труды», самым запоминающимся из которых стало «Наследие Пушкина и коммунизм» В.Я. Кирпотина. Такая тема не подлежала осмеиванию (напомню — год 1937-й на дворе), а вот по трудам литературоведов стремившихся вписать свое имя в историю Флит в разделе упомянутой книги отыгрался в полной мере.
Вот, например, из пародийной «статьи» Вас. Солововых «Пушкин в Сухолесах»:
«Аркадакский считает факт заезда Пушкина на постоялый двор в Сухолесах при поездке из Каменки в Киев по меньшей мере неустановленным.
Однако Шипучин-Замирайло склоняется к точке зрения Тихоходова, специально ездившего в Сухолесы.
Тихоходову удалось совершенно точно установить, что в период времени между ноябрем 1821 и февралем 1822 года на постоялый двор в Сухолесах у мельницы (на месте нынешнего совхоза № 23) заезжал А.С. Пушкин.
Тихоходов основывается на показании старожила Арсения Непомнящего, который со слов своей прабабки Степаниды, записанных ее двоюродной теткой Агнией Нечипоренко, в замужестве Горбатюк, рассказывал Тихоходову, что какой-то «кучерявый молодой барин, а может и старик, кто их упомнит», не то зимой, не то летом наезжал на постоялый двор сменить лошадей».
Или статья Нестора Пименова «Непрочтенное слово поэта»:
«В одной из пушкинских тетрадей. На странице 74-й, в углу слева наискосок. Внизу имеется под двумя кляксами трижды зачеркнутое слово.
<…>
П.И. Серячковский утверждает, что ему удалось прочесть две средних буквы в слове — это «си».
А.А. Пюре, посвятивший последние годы своей научной работы исключительно прочтению первых двух букв зачеркнутого слова, склонен читать их как «но».
Таким образом, дружными усилиями пушкиноведения удалось в непрочтенном слове поэта расшифровать ориентировочно четыре буквы: «носи» (те?).
Впрочем, существуют сильнейшие разночтения. Так, П.П. Сардинкин читает не «носи», а «звез», полагая, что последние две подкляксовые буквы это — «да», а все слово звучит как «звезда».
Однако Д.И. Заумовский-Заумилло, пользуясь своим методом разночтения под-над-пере-черкнутых слов, читает первые четыре буквы как «миле», полагая, что подкляксовой может быть только одна буква, а именно «й», и все слово, таким образом, звучит как «милей».»
А сам Флит пережил ленинградскую блокаду, отдавая свои силы и свой талант различным ленинградским и фронтовым СМИ.
«Товарищ Светлов, не надо стихов»
Ну и Александр Григорьевич Архангельский (1889—1938) — бесспорно, самый острый из цитируемых здесь сатириков. И вообще кажется странным, как могли быть опубликованы написанные им в 1930-е поэтические пародии, например, на А. Жарова — «Магдалиниада»:
Мне снится, снится, снится,
Мне снится чюдный сон —
Шикарная девица
Евангельских времен.
Не женщина — малина,
Шедевр на полотне —
Маруся Магдалина,
Раздетая вполне.
<…>
Умчимся, дорогая
Любовница моя,
Туда, где жизнь другая, —
В советские края.
И там, в стране мятежной,
Сгибая дивный стан,
Научишь страсти нежной
Рабочих и крестьян.
И там, под громы маршей,
В сияньи чюдном дня,
Отличной секретаршей
Ты будешь у меня.
Александр Архангельский. Рисунок Кукрыниксов
Или пародия «Ах, зачем эта ночь…», поводом для написания которой послужили следующие строчки А. Безыменского из его стихотворения «Ночь начальника политотдела»:
Перо. Чернила. Лист бумаги.
Строка: «Обкому ВКП…».
1
<…>
Ночь. Небо. Звезды. Папка «Дело».
Затылок. Два плеча. Спина.
И это значит — у окна
Мечтает начполитотдела.
<…>
4
Хорошо любить жену
И гитарную струну,
Маму, папу, тетю — ну
И Советскую страну.
Хорошо писать стихи
О кремации сохи,
Выкорчевывать грехи
Тещи, свекра и снохи.
<…>
6
Начполит, скрывать не стану,
В честь невесты и родни
Выпил рюмочку нарзану,
Ну а кроме — ни-ни-ни…
<…>
8
Да. Поэма — вещь серьезная.
Призадуматься велит…
9
Только знает ночь колхозная,
Как мечтает начполит!
Или пародия «Лирический сон» на «Гренаду» М. Светлова:
Я видел сегодня
Лирический сон,
И сном этим странным
Весьма поражен.
Серьезное дело
Поручено мне:
Давлю сапогами
Клопов на стене.
Большая работа,
Высокая честь,
Когда под рукой
Насекомые есть.
Клопиные трупы
Усеяли пол.
Вдруг дверь отворилась
И Гейне вошел.
Талантливый малый,
Немецкий поэт.
Вошел и сказал он:
— Светлову привет!
Я прыгнул с кровати
И шаркнул ногой:
— Садитесь, пожалуйста,
Мой дорогой!
Присядьте, прошу вас,
На эту тахту,
Стихи и поэмы
Сейчас вам прочту!..
Гляжу я на гостя —
Он бел, как стена,
И с ужасом шепчет:
— Спасибо, не на…
Да, Гейне воскликнул:
— Товарищ Светлов!
Не надо, не надо,
Не надо стихов!
Не только на поэтов писал пародии Архангельский — но и на прозаиков, развенчивая мифы о достоинствах, например, «Цемента» Ф. Гладкова. Единственный из всех упомянутых здесь подвергался цензурным гонениям: согласно Приказу начальника Главлита СССР № 954 в 1948 году все издания «Пародий» предписывалось изъять, а опубликованную в 1946 году по инициативе А.С. Щербакова книгу «Избранное» с иллюстрациями Кукрыниксов не допустить к распространению. Впрочем, пародисту было уже все равно: умерший от туберкулеза уроженец Ейска, участник революционного движения уже 10 лет как покоился в колумбарии Новодевичьего кладбища.
В том же 1938 году ушли из жизни репрессированные литераторы, произведения которых были объектами пародий и эпиграмм Архангельского, — Л. Авербах, И. Батрак, Артем Веселый, Б. Корнилов, Б. Пильняк.
Годом раньше были расстреляны «герои» пародий М. Герасимов, В. Кириллов, В. Киршон, С. Клычков, Г. Никифоров (или в 1939-м), Н. Огнев, С. Третьяков. Позже, в 1939-м, та же участь постигла С. Динамова, а в 1940-м — И. Бабеля и того же М. Кольцова.
Для полноты картины добавим сюда еще В. Мейерхольда и А. Халатова, ведавшего одно время Госиздатом.
На излете сталинской эпохи в 1952 году по делу ЕАК расстреляли П. Маркиша. В 1938–1944 годах был в заключении Н. Заболоцкий.
А вот писатель С. Малашкин (персонажем пародии на которого была «комсомолка Клеопатра Гормонова») прожил без месяца 100 лет, уйдя из жизни 22 июня 1988 года.
И все они — заслуженно или нет — вошли в историю советской пародии и сатиры…