Девчонки-одноклассницы на перемене самозабвенно кружились и пели, замирая от восторга будущей любви и томлений наличного пубертата: «Ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь»… — а билеты в «Ленком» на этот спектакль были дефицитом похлеще американских джинсов. Это была, конечно, рок-опера «Юнона» и «Авось» Марка Захарова на стихи Андрея Вознесенского с Николаем Караченцовым в главной роли, и более крутого зрелища для подростков позднебрежневского периода и представить себе было невозможно. По телику или на большом экране такого не показывали, а магнитофонные записи с оперой расходились влёт что твои «Абба» или Высоцкий.

Это была не первая рок-опера Захарова. Сначала прогремел «Тиль» про Уленшпигеля — первый оглушительный успех Захарова на сцене «Ленкома», первая большая роль Караченцова, первый такой спектакль в СССР. Это была история фламандского трикстера, который вступил в борьбу с испанцами за независимость родного края, а при личной встрече с королем потребовал, в духе народного юмора, поцеловать его «в те уста, которыми он не говорит по-фламандски». Наши, разумеется, победили.

Потом были «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», история простого чилийского старателя, который вступил в Калифорнии в неравную борьбу с американскими бандитами и погиб. Но этот спектакль, при всех его достоинствах, выглядел скорее как политическая (пусть и вполне искренняя) конъюнктура, как отклик на установление в Чили проамериканской диктатуры Пиночета. Тут наши все-таки проиграли, зато с большим достоинством.

Но вернемся к «Юноне» и «Авось». Это была рок-опера о Роке, Судьбе, Фатуме. О вечном стремлении человека к любви и счастью, которым не страшны даже бури Тихого океана, которые превозмогают и побеждают смерть. О путешествиях и открытиях, странствиях и опасностях, о России и Америке, о том прекрасном времени, когда был Пушкин маленьким, а гусары галантными… ну или так нам тогда казалось.

И спустя десятилетия я задумался: а что это все-таки было? Тут наши вроде как вообще не добились никаких результатов… Судите сами. Граф Николай Резанов, тоскуя после смерти жены и не находя себе место в царской России, отправляется в экспедицию в Новый Свет в надежде начать там какую-то новую жизнь. Но всё пошло как-то не так: в поисках продовольствия для Аляски он навещает испанскую колонию в Калифорнии, где соблазняет шестнадцатилетнюю Кончиту, дочь коменданта, прямо на праздновании ее дня рождения. Ее жених пытается воспрепятствовать, но Резанов убивает его в поединке. Надо полагать, после этого вопрос о торговых связях был окончательно снят с повестки дня, а сам Резанов отправился в Петербург (официальная версия — чтобы получить разрешение на брак с католичкой). Помню, что еще тогда этот поворот сюжета меня удивил: неужели ради такой большой любви нельзя обойтись без этих формальностей? Но нет, Резанов умер в дороге, а Кончита так и прождала его всю свою оставшуюся жизнь.

По счастью, сегодня эта норма изменилась, хотя не все успели это вовремя заметить. Но ведь он сломал Кончите всю жизнь вне зависимости от возраста согласия…

Это лишь заметка на полях, повод перейти к главной теме, о которой я хочу поговорить. Есть в спектаклях и фильмах Марка Захарова центральная тема, к которой он постоянно возвращается, — это неординарный, творческий человек, мужчина средних лет, который окружен серостью и непониманием, но он выше этой толпы, не осознающей его величия и не признающей его достоинств.

И если билеты в «Ленком» и правда было не достать, то уж фильмы Захарова смотрела вся страна. Его кинематографический дебют, фильм «Стоянка поезда — две минуты», разбирать не будем, это своеобразный пролог к главной теме: история столичного врача, заброшенного по распределению в глухую провинцию. Чтобы сделать жизнь в ней интересной, нужен не менее чем волшебник — собственно, вот и сюжет. Пролог к будущим фильмам.

А что было дальше?

То ли дело блистательный Андрей Миронов в своем полосатом пижонском пиджаке, в капитанской белоснежной фуражке! Ну да, жулик, а кто не жулик? Ну да, обижает мирных граждан СССР, так ведь они тупые и жадные мещане, таких и обидеть не жалко. А как зато поет!

О наслажденье скользить по краю!
Замрите, ангелы, смотрите: я играю.
Моих грехов разбор оставьте до поры,
Вы оцените красоту игры!

Не оценить было невозможно. Но согласитесь, какая прелесть: не только вот все эти его комбинации, но и сам фон, эта уютная уездная атмосфера, керосиноволамповая жизнь на фоне стальных кораблей будущих пятилеток! Нэпманская эпоха, окончательно сданная в архив, сделалась мечтой о той самой «России, которую мы потеряли» и которую старшее поколение тогда еще отлично помнило. Поколение дворников и сторожей, поколение фарцовщиков и любителей по ночам послушать Би-би-си невольно чувствовало своего парня в Бендере, который тоже жил параллельно советской власти и был гораздо интереснее Павки Корчагина.

Но все-таки советский фон сковывал. А что если перенести действие в совершенно сказочный и условный мир?

Но волшебник тут совершенно не при чем, это сама любовь так распорядилась. А у меня все же остается вопрос к волшебнику: он не мог отменить собственного заклятья… или не захотел, потому что так прикольнее? Самая поразительная сцена — когда Волшебник упрекает Медведя, что тот не поцеловал Принцессу. Как же это он струсил и не пожертвовал всем? «Прощай, я тебе больше не буду помогать. Ты мне не интересен», — говорит он Медведю. А жена предлагает ему забыть эту плохую сказку и сочинить другую, веселую.

В этой сказке есть два тирана и сумасброда. Один из них совершенно карикатурный — Король, который постоянно хвастается своими зверствами, но ни одного из них мы не наблюдаем. Собственно, главное, что запоминается из фильма, — выкрутасы короля и его придворных, вынужденных подстраиваться под его характер и умудряющихся при этом находить свое собственное маленькое счастье.

Фантазер-нонконформист

И снова 1979 год, и снова сказка, и снова Олег Янковский в главной роли — «Тот самый Мюнхгаузен». Смотрится, надо сказать, как продолжение «Чуда». А что если наш Волшебник не всесилен, а его дом не безразмерен? Да, он живет в своей собственной Вселенной и вполне в ней счастлив, но мир вокруг не спешит под нее подстраиваться. Правда, барон прекрасно обеспечен материально и совершенно независим в частной жизни. Его, конечно, могут арестовать и судить, но в это как-то слабо верится, а главное, даже во время ареста он будет выглядеть красавчиком и народным любимцем.

А ведь это уже гораздо ближе к той реальности, в которой жила при Брежневе верхушка советской интеллигенции. Это уже практически коллективный автопортрет.

И что же стало основой сюжета? Классический конфликт непризнанного гения и тупой, косной толпы. Кульминация конфликта — бракоразводный процесс. Барон хочет развестись со своей неинтересной женой, чтобы наконец-то обвенчаться с любимой женщиной, но в том обществе путь к разводу лежит через суд. И вот барон произносит блистательную речь, где ярко высмеивает общественные предрассудки и демонстрирует собственное интеллектуальное превосходство.

Для меня всегда было важно, как отзывается человек о «своих бывших». И если человек не находит ни слова благодарности, если лишь рассказывает, как он страдал и как «только теперь всё должно быть хорошо», я не склонен доверять такому человеку. Но именно это и делает на процессе барон. А потом ошарашивает публику: он дарит родному городу еще один день весны, 32 мая.

Суд, собственно, был вполне готов их развести, но такая календарная реформа не входила в его планы. Учитывая, какие споры исторически велись и отчасти еще ведутся вокруг календаря, понятно, какая это неслыханная дерзость. В разводе было отказано. Да и родным и близким барона, как оказалось, жить с привычным календарем проще, что бы там ни утверждал барон.

Город чтит память своего великого земляка, вошедшего в легенды, но не замечает скромного садовника. Все всё понимают, но сначала удобнее его не признавать, а потом вдруг оказывается удобнее признать и присоединить к своему торжеству. А он, знай себе, поднимается по веревочной лестнице в небо, потому что никогда никому не врет, прежде всего — себе самому.

Красиво, притягательно, убедительно? Да. Остается только пара вопросов: а точно ли несчастье любимой — приемлемая цена за такую честность? Точно ли менять жизнь вокруг себя можно только с позиций юношеского максимализма? Но тут каждый решает за себя. Да, есть одно понятие, принципиально незнакомое положительным героям Захарова, — это компромисс. Они словно бы антиподы мятущимся героям Рязанова и Данелии, особенно «Осеннего марафона»: а что если бы у Бузыкина была железная воля и плевать ему было на мнение толпы? Но о Рязанове мы уже говорили, а о Данелии поговорим в другой раз.

Но самое интересное — не эта главная линия, а небольшие эпизоды, своего рода притчи: про мелкие страстишки лилипутов, про измельчавшего великана, про вечного охранника, решившего прервать цепь бессмысленных перерождений. А в самом конце некогда угрюмый и чинный доктор сбрасывает тесный сюртук и ботинки, вплавь добирается до корабля и отправляется в путешествие, окончательно превратившись в Гулливера.

Если честно, заключительная часть трилогии выглядит не такой интересной и яркой, как первые две. Всё самое главное уже сказано об одиноком непризнанном гении, о сложностях его личной жизни, о жесткой бескомпромиссности и о неизбежности посмертного признания. Что еще остается? Только придумывать новые шутки.

Это пародия вообще на всё подряд. Например, на любовь к итальянской эстраде: слуги Калиостро постоянно поют сладкозвучную, но совершенно бессмысленную песню, составленную из итальянских слов. А русские пейзане разгуливают в тщательно отглаженных нарядах фольклорного ансамбля, пейзанки же слепят глаза идеальной укладкой мелированной шевелюры — каждое утро, перед тем как коров подоить, по часу проводят у дамского мастера, не иначе.

А вот вам еще маленькая «пасхалочка»: мальчишка рвется от большой любви из дома, а бабушка (Татьяна Пельтцер) встает в дверях, растопырив руки: «Не пущу!» — и мальчик выпрыгивает в окно. Да, вы верно запомнили, это из прогремевшего фильма о подростковой любви «Вам и не снилось» (1981), но в «Формуле любви» сцена воспроизведена почти дословно. Правда, мальчик даже не ушибся: прыгал он со второго этажа, а под окном стоял оседланный конь, на котором он и поскакал навстречу просвещению и приключениям.

Неубиваемый дракон

А потом-таки грянула перестройка, и одним из ее гимнов стал последний фильм Марка Захарова «Убить дракона» (1988) — не только последний, но лучший и действительно пророческий. Это снова экранизация Шварца, его пьеса написана в эвакуации в Сталинабаде в 1942–1944 гг. Понятно, что Шварц писал свою пьесу во время Второй мировой, когда в драконе видели прежде всего нацистский режим (и неслучайно большинство героев у него носят немецкие имена), но описал саму суть тоталитарного режима, какими бы флагами тот ни размахивал. После первой постановки в 1944 году в Ленинградском театре комедии режиссером Акимовым она была запрещена до 1962 года.

Сюжет настолько знаком, что даже неловко его пересказывать: странствующий рыцарь Ланцелот (Александр Абдулов) решает вступить в борьбу с драконом, поработившим целый город (Янковский), но тут же обнаруживает, что люди с драконом сжились, что без него они просто не умеют. Убить дракона физически — полдела, куда сложнее истребить его в душах горожан.

Но интересны те изменения, которые Захаров внес в пьесу. Он убрал милые шутки, убрал подробности про борьбу рабочего класса против дракона, зато усилил ужас. Например, развил линию Фридрихсена, в пьесе лишь косвенно упомянутого. В фильме перед нами разворачивается целая история человека, который абсолютно предан дракону и безропотно принимает от него пытку и смерть, а его жена в итоге счастлива, что верно служит дракону.

И совершенно иначе, чем у Шварца, выглядит финал. Напомню: Ланцелот после долгого отсутствия возвращается в город, который он спас, и обнаруживает, что «драконизм» легко воспроизводит сам себя. Он вступает с ним в бой и…

У Шварца Ланцелот побеждает и в этом поединке. Вот последняя реплика Ланцелота (и заключительная реплика в пьесе): «Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами. А если уж люблю, то все будет прелестно. И все мы после долгих забот и мучений будем счастливы, очень счастливы, наконец!» (почти цитата из «Дяди Вани» Чехова, про небо в алмазах).

А у Захарова в голосе самого Ланцелота начинают звучать драконьи интонации: «Встать! Вы рабы! Вы не люди! Вы бараны, стадо скотов!» В ответ на это Эльза выплескивает ему в лицо свой бокал, бургомистр называет Ланцелота «новым господином», но говорит, что с ним очень холодно. А добрый Шарлемань сообщает, что зима будет долгой, и надевает меховую шапку. Ничего этого у Шварца нет.

Нет и эпилога, где Ланцелот среди снегов вызывает на бой ожившего и совсем на вид нестрашного дракона, любимца детворы. И можно это так понять, что

Вместо эпилога

Но вернемся туда, откуда начали, — на сцену «Ленкома». В сентябре 1997 г. театр праздновал свое 70-летие. Отмечали пышно, в присутствии Бориса Ельцина и Юрия Лужкова, причем те не просто сидели в правительственной ложе, а поздравляли, награждали, выступали. Это был видимый триумф свободного, неподцензурного искусства, которое наконец-то расцвело в свободной стране, о которой мы так мечтали.

А потом была жемчужина любого театрального празднования — капустник. Шутливый (но только по форме) спектакль, карнавал, где актеры дурачатся на все лады, где принято высмеивать великое, чтобы заново пересоздать мир. И что показали этому самому миру?

Вот Николай Караченцов, он играет в новой постановке Чацкого, отправляется в космос и возвращается как раз к столетнему юбилею, в 2027 году. И узнав, что прошло тридцать лет, спрашивает о самом главном: кто нынче мэр и кто президент? Ему отвечают: кто ж может быть, кроме Лужкова и Ельцина? Конечно,

Зима, говорите, будет долгой? Ну да, ну да.