12 ноября 2025 года в Чечне похоронили Алию О., незадолго до этого сбежавшую в Грузию. Она была возвращена на родину с помощью обмана и насилия. Родственники Алии утверждают, что она умерла от естественных причин, но обстоятельства заставляют подозревать так называемое убийство чести.
С точки зрения исламского права в его чеченской интерпретации Алия воспротивилась воле Аллаха, чем создала опасный прецедент, чреватый наступлением хаоса, а ее предполагаемое убийство соответствует обычаям (адатам).
С точки зрения официальной Москвы, такое убийство не может быть оправдано, но представители федеральных органов власти даже не могут (или не хотят) проверить эту информацию. Допустить такое на территории РФ означает поощрять хаос.
В свою очередь, у мирового сообщества не может быть единой точки зрения на этот вопрос: страны европейского права сочтут преступлением само насильственное возвращение Алии в Чечню, а страны исламского права, если не одобрят убийство, то сочтут его, по крайней мере, мотивированным. Отсутствие единой точки зрения на международном уровне означает, опять же, хаос.
Забегая вперед, проблему хаоса и права можно редуцировать до «простого» вопроса: свобода — это добро или зло?
Свет во тьме светит,
и тьма не объяла его.
(Ин. 1:5)
Алия О. Фото: соцсети
География свободы
Хаос сам по себе естественен и изначален. Чтобы настал (вернулся) хаос, можно вообще ничего специально не делать: если сад не полоть, сорняки сами собой вытеснят культурные растения.
Право немыслимо без государства, но известны режимы, в которых государство делает ставку на хаос и вместо сорняков уничтожает культурные растения.
Государство вовсе не обязано быть демократическим, хотя сегодня предпочитает в основном рядиться в одежды демократии. Если такое государство не устраивают темпы естественной энтропии, оно станет уничтожать структуры, вокруг которых гражданское общество упорядочивает и воспроизводит само себя. Такими структурами в первую очередь являются этика и право.
В вильнюсских лекциях по социальной философии Мераб Мамардашвили объясняет значение этих структур так: «Право, законность, искусство и так далее являются сложными продуктами цивилизации, изобретением и, будучи изобретенными, являются органами нашей жизни. Без них, имея тот же человеческий материал (выделено мной. — Л. Н.), мы будем получать элементалы или зомби, поскольку человеку по природе не свойственно быть человеком…»
Если обратиться к модной среди сегодняшних славянофилов доктрине «катехона», то еще большой вопрос, что «удерживает» общество, препятствуя приходу антихриста: государство или право, которое является все же западным изобретением.
Важнейшее понятие в философии Мамардашвили — «усилие». Ничто не возникает и не удерживается без усилия, которое должно постоянно возобновляться. Культуру, включая право, он уподобляет мускулам, с помощью которых общество удерживается в организованных состояниях. В природе человека нет ни права, ни этики, это артефакты, «изобретения», которые мы лучше назовем открытиями.
Мераб Мамардашвили. Фото: Фонд Мераба Мамардашвили
После (и вследствие) Второй мировой войны Европа окончательно открыла и утвердила для себя доктрину «прав человека». Страны Запада оказались готовы к открытию, постепенно подходя к нему начиная с Ренессанса, в частности, через протестантские течения в христианстве. Страны Востока отвергли его, в том числе охраняя более ранние «открытия», сделанные в сфере религии и этики пророком Мухаммедом в начале VII века. Специалисты по Китаю и Индии говорят, что конфуцианская и буддистская парадигмы, в принципе, совместимы с представлениями о правах человека, но там действуют другие механизмы, и эта доктрина просто не нужна.
Человек (тем более духовный лидер) мусульманской ойкумены сочтет «права человека» опасной ересью, если европеец еще сумеет ему объяснить, что это такое.
Не то чтобы в исламе нет человека, но себя он может обрести, только строго следуя своим обязанностям перед Аллахом, старшей родней и уммой (общиной). На условном Востоке человек не обладает личной правосубъектностью и ограничен в свободе выбора — это чисто европейское «изобретение».
Таким образом, мы находим два метода взаимодействия государства с хаосом: жесткий традиционный и мягкий — правовой. Свобода, без которой немыслимо европейское право, предполагает возможность выбора, в том числе в пользу зла, а право даже создает некоторые гарантии для тех, кто сделал такой выбор, — как минимум защиту от самосуда и презумпцию невиновности. Основанный же на традиции этический метод, доведенный до крайности, как раз и предполагает презумпцию виновности и самосуд (с такого примера мы начали).
Нассим Талеб — американский философ и эссеист ливанского происхождения, видевший на родине гражданскую войну, хорошо понимает оба подхода к борьбе с хаосом. Но он исходит из того, что с ним бесполезно бороться, к нему следует приспосабливаться и извлекать из него выгоду (например, на фондовом рынке, где у него есть свой опыт). Автор термина «черный лебедь» полагает, что при его появлении в лучшем положении оказывается более гибкая (в нашем случае правовая) «антихрупкая» система по сравнению с ригидной традиционной.
Нассим Талеб. Фото: Daniel Acker / Bloomberg
Непереводимость права
Проблема осложняется тем, что, как предостерегал тот же Мамардашвили, «слова всегда одни и те же». Право в европейском прочтении, как оно до сих пор понимается в теории (и преподается) в том числе в России, — совсем не то же самое, что той же самой калькой обозначается в Китае, Индии, на Ближнем Востоке, да и на Северном Кавказе.
Сегодня эксперты говорят о глубоком кризисе права. Но надо сразу уточнить, что речь идет о европейском или о международном в его европейском понимании праве. В исламском мире такого кризиса нет, так как там никогда и не было права в европейском смысле, а есть противоположный: связанный с чрезмерной ригидностью традиций.
Новые игроки, примкнувшие к ООН после ее создания в 1945 году и не испытывающие кризиса права, за счет этого выступают в ее рамках более последовательно и синхронно, чем погружающиеся в правовой хаос страны Европы. В свою очередь, это усугубляет опасность европейского кризиса.
Но что такое «Европа» и «Азия»? Там, где тон задает право (Rule of Law, правовое государство), там и Европа. А там, где общественную жизнь регулируют старинные, чаще всего религиозные, традиции и уставы, — Азия. Эта карта не совпадает с географической, к тому же она подвижна: азиатские государства дрейфуют в сторону Европы, а европейские под влиянием кризиса права — в сторону Азии. В Европе под влиянием миграции возникают очаги Азии, а некоторые неевропейцы по крови или месту рождения переходят в категорию европейцев, как уже упоминавшийся Нассим Талеб.
В теперешнем многополярном мире бессмысленно спорить, где — в Европе или в Азии — инструменты взаимодействия с хаосом более эффективны, а человеку живется безопасней. Водораздел надо принять как данность, пусть и допускающую небыстрые изменения. Чужую точку зрения надо уважать, а свою никому не навязывать.
Что касается России, она находится в традиционном для нее разорванном состоянии: представляет себя «правовым государством», но на уровне практик и изменений, вносимых в законодательство, отчетливо движется в сторону «Азии».
Кризис права в России затрагивает ту часть законодательства и правоприменительной практики, которая касается ограничений прав «западников», фактически преследуемых, но по-прежнему представляющих собой значительную долю (процентов 20, если верить соцопросам) населения РФ. А если мы поделимся мыслью о кризисе права с «почвенниками», к которым безо всяких теорий примыкает основная часть населения страны, они, ставя знак равенства между понятиями «закон» и «право», нас просто не поймут.
Бюллетень для голосования за принятие Конституции РФ 1993 года
Российская Конституция 1993 года провозгласила «человека, его права и свободы высшей ценностью». Но она была принята по инерции, заданной еще горбачевской перестройкой, и сегодня действует лишь в той части, где касается государственного устройства. В мае 2025 года на Санкт-Петербургском юридическом форуме, собирающем верхушку российских «правоведов», звучали прямые призывы переписать Конституцию в сторону приоритета коллективных («государственных») интересов над правами и свободами человека.
Ставя общественное выше личного, режим возвращает страну к советскому и более давнему порядку, а идеология и риторика РПЦ с их негативным отношением к свободе все больше напоминает ислам.
Но в России позиции «западников» начиная с ХVIII века всегда были достаточно сильны. Так что право расшатывают не 20% несогласных, а те, кто сознательно не учитывает их интересы в правовой политике.
Чрезвычайное положение
В гегелевской диалектике «раба и господина» право (как, впрочем, и все остальное) создает «раб», заинтересованный в защите и гарантиях, а «господин», единожды рискнувший жизнью и победивший, почивает на лаврах, что и приводит в какой-то момент к их обмену ролями. «Господин» по-другому называется сувереном, но его право решать вопросы общественной жизни не вечно.
Карл Шмитт дал оригинальное и глубокое определение суверена не как того, кто устанавливает право, а того, кто может его отменить, введя — как альтернативу хаосу — чрезвычайное положение. Это такой «господин», который нашел способ дольше удерживать «раба» в повиновении, для этого ему нужен лишь хаос или его тень.
Шмитт, приветствовавший приход к власти нацистов, наряду с этим стал не только самым глубоким критиком парламентаризма и права для своего времени, но и оракулом, предсказавшим сегодняшний кризис права и провидевшим его причины.
Карл Шмитт. Фото: Carl Schmitt Gesellschaft e.V.
Право в одно и то же время и условие стабильности, но и ее продукт: в постоянно меняющейся реальности право оказывается невозможным. В первой четверти XXI века скорость социальных изменений достигла такой степени, что право за ними просто не успевает. В этих условиях, наряду с попытками консервации старого уклада, мы повсеместно, в том числе в странах Европы, наблюдаем так называемый правый поворот: отход от доктрины прав человека и правовых процедур, в частности, от разделения властей, с узурпацией законодательных и судебных полномочий на стороне «суверенов».
Во времена Шмитта его мысль, по которой чрезвычайное положение в истории является не исключением, а правилом, представлялась некоторой гиперболой, а сегодня с этим трудно спорить, и все больше «суверенов» (лидеров государств) как внутри своих национальных границ, так и на международной арене исходят именно из этого.
В частности, политика Путина ретроспективно выглядит как последовательное введение мер чрезвычайного положения, включающих в себя отмену гражданских прав и уничтожение структур гражданского общества: независимых медиа, реальной оппозиции в парламенте и вне его, региональных выборов, местного самоуправления и т.д.
Массовые выступления оппозиции 2011–2012 годов были интерпретированы Кремлем как угроза хаоса, ответом на что стало дискриминационное законодательство об «иностранных агентах» и прецедентное устранение принципа равенства сторон в рамках «Болотного дела». Протестам против фальсификации выборов была противопоставлена угроза расправы со стороны «Уралвагонзавода», каждый пятый россиянин был лишен каких-либо возможностей политического (то есть мирного) влияния на решения, принимаемые «сувереном».
В то же самое время — намеренно или интуитивно — производились обесценивание достижений гуманитарной науки и культуры, «игра на понижение» путем потакания вкусам массового общества. В результате, как и предсказывал Мамардашвили, из «того же человеческого материала» за четверть века получились «элементалы», зомбированные телеящиком и поддерживающие любые решения «господина», в том числе принимаемые против их интересов.
В так устроенном обществе сложное право заменяется примитивной идеологией и требованием «элементарного порядка», синонимом которого становится «жесткая рука». Не случайно возвращение из запасников истории фигуры Сталина, при котором, согласно мифу, «был порядок», хотя не было никакого права.
Вместе с тем диалектика раба и господина продолжает свою логику:
на роль господ все отчетливее претендуют националистические организации. Восстанием «рабов» был и бунт Пригожина, грозивший настоящим хаосом.
Пригожин едет на Москву. Фото: Getty Images
«Вертикаль власти», обвешанная симулякрами общественных организаций, сделала себя в границах РФ монопольной структурой, погрузив окружающее ее гражданское общество в хаос. Однако согласно теории Талеба, эта вертикаль оказывается «хрупкой» — не умеющей в силу своей монолитности отвечать на случайные и незнакомые вызовы.
Чрезвычайное положение формально не объявляется, но периодически возобновляется под предлогом борьбы с внутренними и внешними врагами. В период СВО во всем, что касается отношения к ней, перестало действовать даже формальное право, в закон возведены очевидно антиконституционные положения, а там, где для репрессий не хватает спешно принятого закона, их (хаотично) дополняют судебная практика и парамилитарное насилие.
Власть экспортирует хаос в поле, предварительно освобожденное от права и структур гражданского общества, полагая себя единственной структурой, способной разрешить ею же спровоцированный кризис. Но это в полной мере удается далеко не всегда.
Катехон: легитимность вместо легальности
Большинство государств мира не знает европейского права, а сила традиций не всегда поддерживает стабильность, под их флагом совершаются также перевороты и революции (Тунис — 2011?г., Сирия — 2024?г. и др.). Практически в каждой стране Востока (а также в странах Африки, Латинской Америки и некоторых странах Балкан) есть острые внутренние социальные противоречия и конкуренция между национальными и религиозными группами, иногда выливающиеся в открытые конфликты и насилие. Такие же скрытые противоречия есть и в России, да и США разделились пополам.
Что в отсутствие (ослабление) права удерживает эти государства от хаоса? Я полагаю, что роль такого «катехона» сегодня играет легитимность национальных правительств.
Только ленивый не пнул Фрэнсиса Фукуяму, не угадавшего в 90-е годы прошлого века скорых исторических пертурбаций. Но в «Конце истории и последнем человеке» Фукуяма не связывал свое пророчество с изменением человеческой природы. Залогом окончательной победы либеральной демократии он считает (после исчезновения монархий) «кризис на уровне идей» и недостаток легитимности у всех других способов организации общества. Эта мысль парадоксальным образом подтверждается стремлением всех авторитарных лидеров, пришедших к власти тем или иным, часто небезупречным, путем, снова и снова обновлять свою легитимность, оперевшись на выборные процедуры.
Для убедительной победы на выборах, пусть даже они носят постановочный характер, нужны «успехи». Их отсутствие внутри страны (в первую очередь в сфере экономики) может компенсироваться «победами» на внешнем фронте — в международных отношениях. Все народы по-своему самолюбивы, и сегодня, когда ужасы мировых войн сгладились в памяти народов, их лидеры используют этот прием все чаще.
Легитимность не только не тождественна легальности, но приобретается (накачивается) способами, лежащими в плоскости не права, а массовой пропаганды и политтехнологий. Это социологическое понятие: мера одобрения политики лидера или, по крайней мере, готовность оппозиции терпеть его власть из уважения к закону или традиции (так терпят Трампа демократы в США).
Макс Вебер (слева) на конференции о послевоенном устройстве Германии, 1917 г. Фото: Bildarchiv Preuischer Kulturbesitz
Макс Вебер, сформулировавший понятие легитимности, выделил три ее вида: традиционную, харизматическую и рациональную. Последняя тождественна правовой и вытекает из «общественного договора», который сам не является правом (это социологическая фикция), но служит базой для всякого права. Рациональная легитимность — это общественный договор о том, что, когда и власть, и граждане придерживаются закона, это и образует наиболее рациональный способ общественного устройства.
Мы чуть дополним Вебера, указав, что на «общественном договоре» (договорах, сговорах) может основываться не только право, но и обычаи, и «понятия» — важна стабильность, то есть неизменность норм и их ненарушение властью в одностороннем порядке.
В условиях турбулентности, которую мир переживает сегодня и в отношении которой невозможно построить прогноз на будущее, единоличный лидер получает преимущество перед законодательными органами: он может принимать решения быстро.
Но единоличные решения чреваты нарушением общественного договора (или сговора с элитами). Кроме того, у скороспелого решения больше шансов оказаться неверным, что показывает только будущее (так мы сегодня судим о конфликте между парламентом и президентом 1993 года, разрешение которого с помощью оружия легло в основу легитимности Бориса Ельцина).
В свою очередь, легитимность Владимира Путина за четверть века его правления не раз меняла свой характер. В ней всегда была велика харизматическая часть в виде культурной «близости к народу» и фарта. Однако отсутствие ярких успехов во внутренней жизни страны в 2016–2021 годах обусловило попытку добавить к крымскому консенсусу ложку-другую легитимности традиционного типа. Это и было сделано в виде прописанных в поправках к Конституции 2020 года «заветов предков» и прочих «скреп», а также на уровне пропаганды и риторики высших должностных лиц. Многие аналитики считают, что внешнеполитическое решение, принятое Путиным в феврале 2022 года, было вызвано в том числе падением уровня его легитимности внутри страны.
Однако, если к большинству «электората» легитимность Путина была повернута харизматической или традиционной стороной, то так называемые элиты всегда воспринимали этот режим рационально: он позволял им обогащаться, в том числе не вполне легальными способами, и сохранять свою власть и собственность.
Начав специальную военную операцию, президент Путин был вынужден принять решения, нарушающие общественный договор (сговор) прежде всего с собственными элитами: не только был закрыт доступ к международному сотрудничеству и времяпрепровождению, но и в одностороннем порядке изменились «понятия» о допустимом воровстве. Результатом стали уголовные дела против чиновников и бизнесменов далеко не последнего ряда, а также экспроприация и перераспределение крупной собственности.
Между тем право уже уничтожено идеологией, на которой основывалась легитимность и которая заменила его в судах. В случае обрушения легитимности государству просто не на чем будет удержаться: «Нет Путина — нет России». На длинной дистанции опасность хаоса возрастает пропорционально ослаблению роли права.
Чем ближе государство к полюсу «Востока», тем больший перевес легитимность имеет над легальностью. Однако по классификации Талеба такое устройство общества лишено «антихрупкости»: «цветные революции» показывают цену легитимности, которая, в отличие от права, не входит в привычку и может рушиться одномоментно.
«Порядок» вместо права
Чего не учел Фукуяма в своем рассуждении о легитимности, так это роста популизма в виде неисполнимых обещаний, а также относительно нового явления массовых политтехнологий и возможностей влиять на результаты выборов в диапазоне от манипулирования на стадии подготовки к ним до прямых фальсификаций при подсчете голосов. Такая легитимность с изъяном относительно хрупка внутри страны, но в то же время достаточна для зарабатывания «избранными» (с изъянами) лидерами очков на международной арене.
Обеспечив внутренний «порядок» показательными репрессиями и укрепив тем самым свою легитимность в глазах условных правых, лидер страны, где легитимность заменила легальность, выходит с соответствующими претензиями на внешнюю арену. Там он надеется черпнуть еще легитимности в виде той или иной «победы», которую можно будет продать избирателям вместо снижения цен на колбасу. Туда, во внешний мир, он экспортирует и популизм, обеспечивший ему победу в своей стране, и оттуда получает подпитывающие его аргументы.
Популизм в разных странах играет на слишком разных струнах, приобретая каждый раз другое лицо. Представителям разных государств, пришедшим к власти столь разными путями, трудно договориться друг с другом. Чтобы достичь успеха на международной арене, они играют не по правилам, а с правилами, постоянно требуя их пересмотра и сея тем самым хаос в мировом масштабе.
Хаос возникает не столько из соперничества сильных, которые могут договориться друг с другом, сколько из появления на международной арене большого числа новых и слабых, внутренне нестабильных игроков.
Но производимый ими хаос так или иначе втягивает всех в гоббсовскую «войну всех против всех».
«Естественное», то есть догосударственное, состояние, по Гоббсу, характеризуется равной возможностью каждого убить любого другого. Общественный договор в понимании Гоббса становится результатом осознания людьми этого угрожающего положения: они договариваются передать всю власть суверену, который гарантировал бы не право в современном европейском понимании, но «порядок».
Авторитарный, деспотический характер власти суверена у Гоббса — необходимость. Ни о каких естественных правах человека не может быть и речи. Сегодня многие национальные лидеры живут в этой гоббсовской парадигме или к ней возвращаются, а отношения между такими странами воспринимаются всегда как игра с нулевой суммой.
Кузуноки Масацура в судебной мантии поверх доспехов. Гравюра Утагава Куниёси, 1843 г.
Это не значит, что в будущем не будет места праву и стабильности, которую оно производит. Это значит, что сегодня мы не понимаем, каким будет право и каково будет его место по отношению к другим регулирующим системам: религиозным, этическим, «понятийным», в том числе в разных странах и сегментах разных обществ. А может быть, вообще ничего не будет — будет «конец истории», но, увы, не в том смысле, в каком нам обещал прекраснодушный Фукуяма.
Сегодня надежду — вполне в духе Гоббса — внушает только страх. В ядерную эпоху возможность каждого убить любого другого приобретает вид возможности некоторых убить сразу всех, включая себя. Соответственно, все и обязаны этому сопротивляться, а создание единого фронта сопротивления может образовать фундамент нового права.
Образ «последнего человека» Фукуяма заимствовал у Ницше, который противопоставлял «последнего человека» своему сверхчеловеку.
«Последний (массовый) человек» у Фукуямы своим самодовольством и равнодушием может отсрочить «конец истории», запустив ее на новый виток диктатур и неизбежных схваток между ними.
Пока все выглядит так, что в мировом соревновании победу одерживают не либеральные демократии, а «диктаторы обмана», описанные в одноименной книге Сергея Гуриева* и Дэниела Трейсмана. При помощи политтехнологий они научились строить такие «демократии», в которых власть принадлежит, в самом деле, «народу». «Элементалы и зомби», образующие такие народы, апеллируют не к праву, а к «порядку», полагая, что право оставляет слишком много места для свободы, а свобода это в конечном итоге не ценность, если не прямое зло.
Но и это, вероятно, не конец истории. Государства, подавившие свободу, лишают себя развития. Они тот самый гегелевский господин, который легкомысленно почивает на лаврах. Развитием занимается «раб», который в этом смысле более свободен, и настанет момент, когда они поменяются ролями.