Юлий Гуголев. Фото: Мастерская Петра Фоменко
Юлий Гуголев родился в 1964 году в Москве. Автор семи поэтических книг.
Первое, что мы замечаем в стихах Юлия Гуголева: новый поэтический материал. Он «выделен», мера несовпадения точно угадана и проявлена как легкое затруднение речи, а потому обозначает материал более выпукло. Гуголев упорно и как будто принципиально ведет разговор на языке новостных программ, уличном жаргоне, не избегает застольных шуток, каламбуров и прочих цветов речевого обихода. В этом видится какая-то честность.
«работать с фактом,/ а не только со словом» — такой крохотный манифест Юлий Гуголев вставил в одно из своих стихотворений. Меняющая свой характер фактичность, похоже, и есть отправная точка его работы. Но стих Гуголева мотивирован не одним материалом, он живет по своему закону; этот закон — постоянное, присутствующее в каждой точке противоборство.
«Проза» в стихе пытается подчинить поэзию и навязать ей свои правила, а поэзия сопротивляется и не уступает. Причем никогда не уступает. Материал и стих сходятся в борьбе на равных, меняют положение и друг друга, становятся одним целым.
Фраза у Гуголева без конца выясняет, кто же она на самом деле: грамматическое единство или ритмический сгусток? Ответа не будет, а выяснение никогда не закончится.
И очень кстати, что оно попутно подсматривает за собой в боковое зеркальце иронии. Ирония Гуголева совершенно органична: в ней есть какое-то даже мимическое начало. Лексическая окраска постоянно меняется — от поэтизмов к московскому сленгу — и в таком лексическом межсезонье есть неявный пародийный оттенок. Сквозь основной литературный план просвечивает второй, совершенно иной по фактуре, что тоже немного комично само по себе, как любая накладка. Но главное в том, что Гуголев ироничен и по отношению к собственной иронии.
У поэзии Гуголева большой опыт сопротивления и большой арсенал приемов. Богатая рифма, подчеркивающая богатством свое наличие. Постоянная игра в совпадение-несовпадение при наложении стихового ритма и ритма речевого и родственное ей соотношение метрической затрудненности и речевой непринужденности. Закономерность метрических акцентов — при большом разнообразии размеров и сложном их чередовании.
Усиленный формальный аспект — вся эта стиховая эквилибристика — дают противовес «открытости»: позволяют прямому высказыванию держаться на весу, не превращаясь в декларацию. По ходу движения основной поначалу — содержательный — план стихотворения становится дополнительным, второстепенным. Первично здесь само превращение. Когда оно случается, перед нами вдруг открывается новый вид с широким обзором — новая местность. Но она уже не описана, просто видна.
Юлий Гуголев. Фото: соцсети
* * *
Целый год солдат не видал родни.
Целый год письма не писал из Чечни.
Почему? Недолюбливал писем.
А придя домой, он приветствовал мать.
Поприветствовав мать, принялся выпивать.
Алкогольно он был зависим.
А и пил солдат десять дней подряд
В одиночку пил, и друзьям был рад,
а потом обнаружил вдруг как-то,
что за эти дни выпили они
(битых не считал, — целые одни)
всё, что нажил он по контракту.
Был ещё солдат кой-чему не рад,
но не мог он не обратить свой взгляд
на особый род обстоятельств
да на ряд причин, в силу каковых
не пришёл к нему средь друзей иных
закадычный его друг-приятель.
Начал тут солдат на друга роптать,
поминать его в бога-душу-мать,
и козлом звать, и пидором гнойным.
А ему в ответ говорят друзья:
«О покойном так на Руси нельзя.
Ну, зачем же так о покойном?
Друг-приятель твой, закадычный друг
нынче ровно год, как лишился рук,
наш товарищ, твой лучший друг детства, —
ни поднять стакан, ни швырнуть сапог,
в общем, ничего он теперь не мог,
ни поссать без мук, ни одеться…
И не зная, как ему дальше жить, —
и ведь рук не мог толком наложить, —
он, с досады в уме повредившись,
раз пошёл тудой, где река течёт,
лёд разбил ногой и ушёл под лёд,
ни с тобой, и ни с кем не простившись».
Встал солдат в слезах и сказал в ответ:
«Не забудем мы дружбы прежних лет,
ни забав молодецких, ни игр.
Ты, товарищ мой, не попомни зла,
это я в сердцах ляпнул про козла,
не козёл ты и вовсе не пидор».
А ему друзья говорят в ответ:
«Посмотри, ещё скольких с нами нет,
почитай, человек девятнадцать,
кто пропал в лесу, кто повис в петле,
кто навек заснул на сырой земле, —
да уж скоро не будет и нас тут».
Тут созвал солдат мать, друзей, родню:
«Снова еду я воевать Чечню,
не ругайся, маманя, пойми же,
я за десять дней понаделал трат,
так что впору вновь заключать контракт,
да и смертность там вроде как ниже».
И пошёл солдат прямо на Кавказ.
Он там видел смерть, как видал он вас.
А вот где и когда, если честно,
суждено ему завершить войну,
знает только тот, кто идёт по дну.
Ну а нам про то не известно.
* * *
В тихий солнечный денек
мне легко шепнет в висок
чуть знакомый голосок,
голос леденящий:
— Во как припекло, сынок…
Вон как, бедненький, весь взмок…
Все, дружок, пора в тенек…
И в тенек потащит
* * *
Ловит, ловит, — кого поймает? —
ладошка сухая, живая ловушка,
диастема,
твердая дужка,
утлая лодочка костяная.
Нам не ведома,
водой невредима.
— Хлопчик, вишь как,
пийдемо, пийдемо…
И вот уже летит без огня и дыма.
Откуда нервишки?
— Из лесу, вестимо!
Ведьма, видимо…-
* * *
Что к обеду? Отпираться глупо,
не готов обед.
Сои нету, нету даже супа,
даже гречи нет.
Я не лучший — холить тебя, нежить,
да готовить сыть.
Ты послушай, слушай, моя нежить,
как мы будем жить.
Жить с тобою, — что тут говорить,
жить да горевать,
жарить сою, гречу ли варить,
суп разогревать.
* * *
Чаю воскресения мертвых.
Символ веры
Услыхал еврей про три желания
и говорит золотой рыбке:
— Я хочу роллс-ройс, дом
во Флориде, пять миллионов евро
и молодую, красивую, покладистую жену
с хорошей фигурой, — это раз…
Из анекдота
Это, знаете, как бывает:
мрак ночной вас в гостях застиг,
разговор затихает, и стих,
но решимости все ж не хватает,
чтоб убраться в ночную мглу,
и хозяйка, зевок глотая,
снова чайник несет к столу.
— Мне пора, дорогие друзья.
— Да мы все щас пойдем! А чаю?
Мне не думать об этом нельзя,
я с трудом за себя отвечаю:
чаю? — я! воскресения мертвых? —
тоже я! — и как с рыбкой, еврей,
торговавшийся, — это во-первых, —
добавляю у самых дверей.
Книжки спят, знать, пора и нам,
с нами все ж веселей семенам
в перегное орковых грядок.
Говоришь, не постельный режим?
Ну а чё такой беспорядок?
А чего мы тогда лежим,
точно письма в пустых конвертах?
Кто надписывал имена?
Ну, чего мы лежим, зевая?!
Ждем ль чего?
Воскресения мертвых,
видишь, очередь тут одна,
но еще не вполне живая.
* * *
я и тогда не смог и теперь не готов
за все эти годы не приблудилось слов
чтоб описать тот гомон смех и объятья
красное чьё-то лёля твоё ли платье
сполохи молний в окне силуэт близнецов
всё уже сказано
только в конце-то концов
вспомню не день
когда ужас стал былью на белом
вспомню не город
раздавленный пылью и пеплом
вспомню не мир поражённый
костью сожженной разъятый на части
а накануне
дурацкое счастье
смех и объятья
красное платье
* * *
…лишь мерцает
крылышко комара.
Григорий Дашевский
Как будто под небесным потолком
беснуется комар какой зудящий,
иль колокольчик, ставший мотыльком,
колотится о слух в стеклянной чаще,
звук только оттеняет тишину,
как свет неяркий, грезя о котором,
слепой нащупал ниточку одну
и связь установил со светофором.
И вот на этот свет, на этот звук
мерцающий, пульсирующий, скорый,
он движется, не выпустив из рук
ту нить, что служит зреньем и опорой,
изнанкой пустоты, обложкой тьмы,
которая его лица касалась,
которую в свой срок узнаем мы
и зазвеним всем, что от нас осталось.
Поэтические чтения у памятника Мандельштаму в Москве. Фото: Рамиль Ситдиков / РИА Новости
* * *
Не каждый раз, но иногда бывает.
В каком-то смысле, это идеал.
Все гомонят, все всех перебивают.
Но чтоб вот так никто не услыхал
твою, уже четвертую попытку, —
мол, я — один из вас, один из них, —
пристать к многоголосому избытку,
сказать… но тщетно, ни один не вник.
Тебя не слышит ни жена, ни тёща,
ни сват, ни брат, а ты всё ждёшь и ждёшь,
проходишь тенью сквозь людскую толщу,
сквозь дивный этот гомон и бубнёж.
В каком-то смысле, это тренировка,
чтоб после, ставши тенью средь теней,
себя почти не чувствовать неловко,
чтоб этим всем не мучиться сильней,
когда в чужом молчании великом,
в каком-нибудь пространстве нежилом
на чьей-то рюмочке покажешься ты бликом,
кружа и зависая над столом.
Через мгновенье гомон вспыхнет снова;
уже не запинаясь, не скрипя,
ты им не скажешь ничего такого.
Они и так не слушают тебя.
* * *
Калика перехожий,
обувь оставь в прихожей.
Здравствуй, коли зашёл.
Что уж стоять без толку,
в угол клади котомку,
с нами садись за стол.
Денег у нас мильоны.
Выпей, чего нальём мы,
выпей и закуси.
Надо, деньжат подбросим.
Ну же, милости просим.
Лишнего не проси.
Наших харчей отведай,
а между тем поведай,
как оно там вообще,
дай нам картину в целом,
как там на свете белом
рвётся душа вотще.
Правда ли, что за морем
тем же горюют горем,
той же горят бедой,
так же, как здесь, боятся
петь, говорить, смеяться?
Что ж ты стоишь? Не стой.
Сядь, хотя б для приличья.
Что ты там видел лично?
Дай наконец ответ.
Как там, в краю далёком,
свет над парящим оком,
есть ли он, этот свет?
Есть ли над оком голубь?
В небе видна ли прорубь?
Вся ли видна, до дна?
Пар ли над ней клубится?
Правда ли то, что птица
в тех клубах не видна?
В Новом ли свете, в Старом
люди уходят паром
в завтрашние облака?
Что-то ты слов не находишь…
Что так? Уже уходишь?
Ну, прощевай, пока.
* * *
Давай условимся: пока
не говори мне про разлуку,
пока во сне моя рука
твою нашаривает руку
на неостывшей простыне,
пока, немотствуя о тлене,
слепые наплывают тени
по потолку и по стене,
как будто нам со всех сторон
ещё не слышен звон кандальный,
и свет такой, как бы вокзальный,
как будто тронулся вагон.
* * *
Вот такое наследство у них, —
Эй, старьёвщик, эй, мусорщик, где ж ты? —
две стены непрочитанных книг,
пыльный кофр лежалой одежды,
подозрительный ворох белья,
в недрах шубы поблёкшие корки
и особенный запах жилья,
не готового к новой уборке.
Лет за шесть за квартиру счета,
двадцать губок, чтоб драить посуду,
и во всём ну такая тщета,
и такая беспомощность всюду,
что случайно, смахнув впопыхах
эту пыль, что лежит и летает,
ты как будто вдохнул чей-то прах,
и теперь сквозь тебя проступает
не обида, не ревность, не страх,
не гордыня, не зависть, не злоба,
а молчанье у всех на устах,
незамеченным сделаться чтобы,
всё, что не было сказано вслух,
то, в чём не опознать человека,
прейскурант ритуальных услуг,
электронная копия чека.
* * *
— Где ж логика, скажи? — Где ж правота?..
— Ты, брат, не Моцарт! — Ты зато — Сальери!
И вот мы спорим с пеною у рта,
готовые судить по высшей мере.
А чья уж там позиция верней,
кто видит чётко, попадает метко,
об этом знает только муравей,
личинки мух, случайная медведка,
а также те, которые в земле
не слышат ни Сальери, ни Моцарта,
чья логика осталась в феврале,
а правота не дожила до марта.
* * *
Всё, климат кончился, теперь
дождливый, солнечный иль снежный,
на берег вышедший, как зверь,
стоит один февраль кромешный.
И это всё благодаря
тому, что мы стоим с ним рядом, —
кто там с начала января,
кто с середины декабря там…
И всё, что предрекали нам
отцы, пророки и кликуши,
свершается, что твой Бирнам,
в воде, на небе и на суше.
Но тот, кто после нас рождён,
кому лишь предстоит родиться,
под этим вырастет дождём,
под этим солнцем оперится,
чтоб дней связующую нить
перекусив себе со смехом,
ни вас, ни нас не различить
под этим снегом, этим мехом.
* * *
Лев Семёныч, Лёва, Лёвушка…
Я так больше не могу.
Да ещё твоя тут кровушка
на январском на снегу.
Мы и так-то все издёрганы,
в честь чего теперь салют,
плюс то те, то эти органы
нам покоя не дают.
Глянем в зеркало: на что уже
пооблез наш визави!
Он и так в проблемах по уши
и по щик’лотку в крови.
Слышишь, под ногами чавкает?
Жила чья отворена?
С вертухаями, с овчарками
ворОчается страна.
Или лучше «ворочАется»,
разверзается, просев.
Смертью дело не кончается,
кто бы ни был прав да лев.
Никакие не стервятники,
а родное воронье:
валенки, ушанки, ватники,
беззаветное враньё,
с автозаками, с ОМОНами…
— Не улавливаю суть:
как же это, Лев Семёнович,
вы сумели ускользнуть?
Ведь у нас для вас готовился
вариант совсем другой,
не такой, как для Михоэлса,
Лев Семёныч, дорогой!
Мы предполагали давеча,
не заглядывая вдаль,
вариант не как для Галича,
Лев Семёныч, очень жаль…
Жаль-то жаль, но различаем мы:
чёрный свет стоит стеной,
мы, тем самым, разлучаемы
этой самой пеленой,
так что, заново и снова
говорим, как в первый раз:
право, Лёва, право слово,
автор снова среди нас! —
чтоб сквозь снежную простынку
нам воспомнить, милый друг,
и медлительную свинку,
и мокрой ветки стук.
Юлий Гуголев. Фото Мастерская Петра Фоменко