***
Светлана Павлова
«Сценаристка»
М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2025.
«Сценаристка» — второй роман Светланы Павловой, чья литературная слава засияла два года назад после выхода в свет романа «Голод».
Новый роман, как и предыдущий, написан с большой наблюдательностью, юмором и едкостью. На первый взгляд может показаться, будто «Сценаристка» — это, что называется, крепкая беллетристика, описывающая жизнь молодых и, в общем, благополучных людей 2020-х. Но чем дальше шагаешь по проложенным Светланой Павловой сюжетным тропам, тем отчетливей убеждаешься: это еще и яркая социальная проза, острая, зоркая, ироничная, о сегодняшних временах и нравах, с галереей метких социальных портретов.
Зоя — центральный персонаж «Сценаристки» — лишена отчетливого автобиографизма, столь явного в предыдущем романе, героиня которого сражается с булимией. Но и на этот раз ключевая проблема героини связана с жизнью тела. Однажды в домашней игре «я никогда не…» Зоя признается, что «никогда не сдавала анализа на ВИЧ», и сейчас же впадает в панику: а что если напрасно не сдавала, и тайный недуг уже поселился в ней и подтачивает ее молодую жизнь? Она бежит в лабораторию, и — нам предстоит провести с ней томительные 24 часа ожидания, и вспомнить всё.
За сутки перед глазами изумленного читателя стремительно разворачиваются три любовные истории Зои. Рафинированный студент консерватории, пианист и будущий дирижер Ян; прораб на стройке Андрей; сочинитель сценариев и киноблогер Виталик. Время пошло! И это, конечно, вполне сценарный ход: выдать герою строго ограниченное количество часов, зажать его в тиски убегающих минуток и так усилить зрительское волнение, а заодно ускорить ход повествования.
Без этого бежать с героиней ее дистанцию было бы и в самом деле сложновато: основная часть романа — это три очень длинных флешбэка. Первым номером на сцене воспоминаний — «приличный человек» Ян, красивый и утонченный. Он из состоятельной музыкальной семьи, богатой, впрочем, «старыми деньгами» — прадед Яна был крупным советским генералом. Образ юноши немного карикатурен: «зонт-трость, серый костюм-тройка, узконосые рыжие туфли, крупные черты лица. На мизинце — перстень-печатка»; слишком уж он старается изображать наследника голубых кровей, выражаться изысканно, вести себя галантно, и их роман с Зоей напоминает историю в декорациях бунинской прозы.
Но хотя Зоя посмеивается над происходящим, влюблена она не на шутку. К тому же Ян — пропуск в недоступный ей мир московской элиты, которая толпится в гостиной бабушки Яна, всесильной Розы Брониславовны, преподавательницы музыки и держательницы салона. Но роман Яна и Зои обрывается — и из-за социального неравенства, и из-за того, что Яну важнее стать хорошим музыкантом и строить карьеру. На этом и завершается первая любовная история, обернувшаяся историей парвеню, девочки не из Москвы, которой так и не удалось пока покорить дивный московский мир.
Удалось — сердце следующего кандидата, прораба на стройке, Андрея, простоватого, но доброго парня, к тому же сбрызнувшего повествование выразительными образчиками живого великорусского языка:
— Шумани там, чё как. На цифрах.
— Не поняла?
— Ну наберемся в смысле.
Не говоря о других, более ядреных словечках и выражениях, из которых перечислим лишь самые невинные: «лох не мамонт», «ветер в жопе», «хули нам кабанам», — тут, кстати, и выясняется, что и с языком Светлана Павлова работать умеет, тонко слышит устную речь и точно ее передает.
Строитель Андрей Зое, понятное дело, не годится — чересчур предсказуемый, материальный и слишком любящий.
Третий ее избранник — образованный, одаренный сценарист Виталик, разумеется, шармер и абьюзер. Роман с ним оказывается самым болезненным и самым скоротечным.
Все три избранника отражают разные ипостаси Зои: ее тягу к высшему обществу (Ян), ее близость к народу (Андрей), ее склонность к творчеству (Виталик), но незаметно она отделяется от них и оказывается самостоятельной.
К Зое приходит слава: по написанному ею сценарию снят многообещающий сериал «Зажралась» (ироничный привет роману «Голод»), а короткометражка, тоже по ее сценарию, едет на Каннский кинофестиваль. Зою узнают, приглашают, она, наконец, находит мир, сочетающий недоступный верх, приобщенность к искусству, и вполне материальный низ — разговоры про деньги, сплетни. Но и здесь ей неуютно.
Потому что — и именно это самое главное в «Сценаристке» — Зоя не понимает до конца, кто и что она. Неясно, за что держаться, на чем стоять, на романах, славе, бурной светской жизни долго не продержишься — героиня живет в вакууме, в котором нет понятных ценностей, прежние обветшали, новые не подросли. Добро и зло относительны, а само обсуждение их выглядит патетикой из репертуара «дедов».
Светлана Павлова. Фото: velvetapp
Роман писался о современной девушке, нащупывающей свое призвание, а обернулся историей о героине потерянной и растерянной, героине нашего времени — да-да, не смейтесь. «Сценаристка» внезапно оказывается исповедью поколения тридцатилетних, сформировавшегося и выросшего в одном мире, но внезапно выкинутого совсем в другой. Талантливые, пробивные молодые люди, живущие в России сегодня, довольно смутно представляют себе, какие стены важно пробивать, кому на службу поставить свой жар и дар. На этом фоне заключительная часть романа, посвященная новой подруге Зои, ВИЧ-инфицированной Насте, демонстрирующей, что и в таких обстоятельствах вполне возможна полноценная жизнь, выглядит как будто ненужной. Если не допустить, что СПИД здесь метафора, образ неизбежного зла, перед которым человек бессилен. И вот тогда можно прочитать «Сценаристку» как внятную инструкцию по выживанию во времена, когда СПИД бушует на земле.
***
Дарья Промч
«Мга»
М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026.
Но если в случае со «Сценаристкой» подобные интерпретации остаются в зоне допущений, то роман «Мга» Дарьи Промч, еще одной писательницы нового литературного поколения, тоже выпустившей вторую книгу (после диковатого, но обворожительного магреалистического «Испуга»), пользуется языком иносказаний с предельной откровенностью.
Все горит. Не сомневайтесь, в России. Сначала вспыхивает по краям, на севере и юге, но вскоре огонь добирается и до столицы.
И тут Игнат, поэт, зарабатывающий на жизнь в автослесарной мастерской отчима, бежит в европейскую страну. Его просит об этом мать. Пока через полгода она же не умоляет сына приехать домой, хотя бы ненадолго: соскучилась. Игги едет. И попадает в пропахший гарью и ложью мир, земля под ним буквально горит, страна охвачена пожарами, вот только говорить об этом вслух запрещено, как и произносить слово «огонь». За использование противопожарной смеси — тюрьма.
— Что плохого в противопожарной смеси? — недоумевает Игги.
— Да она ж только называется так, — отвечает ему его бывшая любимая девушка. — А на деле запаливает похлеще бензина, ею дрова в мокром лесу присыпь — будут сутки гореть. <…>
— Это как? С какого она противопожарная тогда?
— А ни с какого. Просто так пишут на пачках, чтобы люди покупались. Ее с Запада гонят к нам.
— Кто гонит?
— Вредители, кто.
«Брандеры», входящие в пожарные команды, безнаказанно вершат самосуд над всеми, кто кажется им предателем, они же герои, они тушат пожары, рискуя собственной жизнью. И некоторые из них, действительно, гибнут. А пожары почему-то вспыхивают снова и снова.
Но избавим читателя от подробного пересказа приключений Игги на родине, все совпадения с реальностью не случайны.
Дарья Промч придумала, как рассказать о том, о чем, как казалось до выхода этой книги, говорить вслух невозможно.
Дарья Промч. Фото: соцсети
Все это чувствуют, но молчат, и как разрушить молчание и страх, охватившие миллионы? Писательница спокойно и уверенно продемонстрировала, что для художника невозможного нет. Любое высказывание легитимирует художественный язык и жанр, в данном случае антиутопия. И расколдовывает немоту.
Вот почему ее роман исполняет еще и терапевтическую функцию. Конечно, многие в последние годы искали формы для описания происходящего — и Алексей Поляринов в «Кадаврах», и Мария Степанова в «Фокусе», отчасти и Полина Барскова* в «Сибиллах», и тоже обращались к иносказанию. Однако на этот раз на языке иносказания подробно описано происходящее внутри России. Дарья Промч исследует механизмы психологической защиты и адаптации — к тому, к чему адаптироваться невозможно. Вообще, «Мга» напоминает исчерпывающее художественное исследование самых разных социальных феноменов, проведенное с исключительным бесстрашием и честностью, и к тому же написанное с довольно редким для сегодняшней молодой прозы стилевым изяществом. Дарья Промч пишет поэтично, метафорично (и герой-поэт это мотивирует), в итоге выразительно до счастливого читательского обморока:
— Летучая мышь, — сказал Игги. — Никогда не видел их столько.
Яна подождала, пока она опустится чуть ниже, и поймала ее. Та явно была больна — Игги не заметил ни одного признака сопротивления. Яна протянула ему раскрытую ладонь, по которой пласталась, словно ветошь, вытертая тряпочка, ее добыча. Игги тупо смотрел на ладонь и не знал, как проанализировать увиденное — не находил внутреннего ключа к изображению.
— Это не летучая мышь, Игги, — она выдохнула едкий сизый дым и сжала ладонь. — Это пепел.
***
Глеб Морев
«Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография»
М.: Новое литературное обозрение, 2025.
Глеб Морев написал новаторскую книгу о реальном поэте, Иосифе Бродском, жившем во времена не проще нынешних. Ее жанр обозначен как «литературная биография», с явной отсылкой на «опыт литературной биографии» Льва Лосева, написавшего первое жизнеописание Иосифа Бродского в 2006 году. О многих обстоятельствах личной биографии Лосев намеренно умалчивал — и из целомудрия, и из дружеской солидарности, следуя воле покойного. Мифотворец Бродский не желал, чтобы его жизнь была описана, пусть даже без гнева и пристрастия. Но руководить своей посмертной судьбой он оказался все-таки не в силах, и вот новый блестящий труд о литературно-биографических обстоятельствах его бытия перед нами. Оговорка, что биография это литературная, то есть лишена отступлений в личную жизнь, абсолютно точно описывает основной вектор исследования Глеба Морева: как именно Иосиф Бродский сделался самым известным поэтом своего поколения и нобелевским лауреатом?
Ответы на эти вопросы вовсе не очевидны. Вообще в биографии Бродского присутствуют вопиющие необъяснимости: это и суд, и обвинение в тунеядстве, и высылка из страны. Да, он не писал верноподданнические стихи, но их не писали и очень многие из живущих тогда поэтов, однако в тюрьме оказался именно он. Бродский не делал открытых антисоветских заявлений, не занимался диссидентской деятельностью, не выходил на Красную площадь. Он просто сочинял стихи, политически нейтральные, что, конечно, раздражало власти, но на преступление все-таки не тянуло. И тунеядство Бродского было недоказуемо: он занимался переводами и получал за них гонорары.
Всем этим загадкам Глеб Морев находит убедительные объяснения, опираясь исключительно на документальные источники, и нащупывает первый узелок веревочки: в 1961 году Бродский планировал вместе со своим приятелем Олегом Шахматовым, профессиональным пилотом, угнать самолет из Самарканда в Иран. План был отменен, но, оказавшись в заключении за незаконное хранение оружия, в январе 1962 года Шахматов внезапно рассказал сотруднику КГБ о планировавшемся угоне.
КГБ сейчас же принял меры, в квартире Бродского был произведен обыск, а сам он арестован. Правда, в результате отпущен — материала на обвинение не собралось. Тем не менее именно с этого момента Бродский навсегда оказался занесен в списки неблагонадежных. Вот почему признание Шахматова, обыск и арест 1962 года «имели ключевое влияние на дальнейшую персональную и литературную судьбу Иосифа Бродского в СССР».
На протяжении всей книги Глеб Морев последовательно демифологизирует ключевые эпизоды биографии Бродского — общение с Анной Ахматовой, суд, досрочное освобождение из ссылки
— поэт провел в ней полтора года вместо пяти (что было вовсе не результатом мировой огласки и вмешательства западных деятелей, как считалось до сих пор, но результатом хлопот поэтессы Натальи Грудининой и личных усилий одного из самых влиятельных партийных функционеров, Николая Миронова), публикация его первых заграничных сборников, попытка Бродского вписаться в советскую издательскую систему и опубликовать сборник «Зимняя почта», наконец, вытеснение его из страны и отъезд.
Глеб Морев. Фото: Golden Trezzini Awards
Стол, накрытый Глебом Моревым, буквально ломится от новых, прежде неизвестных фактов, касающихся каждой из эпох жизни Бродского. Впрочем, и старые факты, и тексты поэта интерпретируются здесь совершенно по-новому. Все это оставляет от книги ощущение длящегося открытия, точнее, увлекательного сериала открытий.
Ну а моим личным открытием стало осознание, какое количество людей вписались за Бродского, заступались за него на суде, писали письма в его поддержку, помогали переправлять его рукописи за границу, рискуя собой, — и отнюдь не все эти люди были его друзьями, единомышленниками и даже знали его лично. Словом, еще один неожиданный результат этой монографии: напоминание об огромной роли других людей в создании репутации поэта, в сотворении его мировой славы. Благодаря исследовательской добросовестности Глеба Морева участники этой громадной группы поддержки Бродского впервые названы поименно.