Традиционное понимание «сфер влияния», характерное для прошлых столетий, предполагало прямое или опосредованное признание права великих держав произвольно вмешиваться во внутренние дела своих соседей с использованием военных, политических, экономических или любых иных доступных средств. Более того, великие державы прошлого недвусмысленно претендовали и на право определять основные параметры развития соседей по своему усмотрению. Например, Наполеон Бонапарт во времена расцвета своей империи создал вокруг Франции целый пояс управляемых из Парижа зависимых королевств, причем в трех случаях монархами стали братья императора — Жозеф (Неаполь, а затем Испания), Луи (Голландия), Жером (Вестфалия). Международная система на протяжении многих веков носила явно выраженный иерархический характер — даже послами обменивались лишь ведущие европейские монархии, а государства «второго уровня» могли направлять за границу и принимать у себя только посланников.

В XX веке и особенно после завершения холодной войны понятие «сфер влияния» стало подвергаться все более резкой критике со стороны всех тех, кто придерживался либеральных воззрений на мировую политику и прогнозировал приближающийся «конец истории». Вдруг как-то сразу стало ясно, что это понятие прямо противоречит принципам суверенного равенства государств и невмешательства во внутренние дела друг друга, то есть давно установленным нормам Вестфальской системы. Неудивительно, что любые претензии на исключительные «сферы влияния» начали восприниматься как заслуживающий безоговорочного порицания рудимент старого империалистического мышления, которому не место в современной мировой политике. Да и был ли смысл вообще вспоминать о «сферах влияния» в условиях, когда мир стремительно двигался в сторону глобального единства и всеобщего процветания?

В дружном хоре критиков «сфер влияния» долгое время были почти не слышны голоса защитников этой идеи. Которые утверждали, что ограничение суверенитета соседей со стороны великих держав диктуется не только и даже не столько какими-то агрессивными устремлениями последних, сколько сугубо оборонительными мотивациями, проистекающими из вполне рациональных и даже в каком-то смысле законных интересов национальной безопасности. Великие державы, как и любые другие игроки в международной системе, стремятся обеспечить себе максимум безопасности, а это едва ли возможно при наличии явно враждебных государств у себя под боком.

Сегодня, когда либеральный мировой порядок разваливается буквально на глазах, а понятие «империи» все реже предполагает однозначно отрицательные коннотации, идея формального или неформального раздела мира на «сферы влияния» как одного из организующих параметров будущей международной системы вновь обретает популярность. Насколько возможно совместить эту идею с реалиями нашего столетия и с фундаментальными нормами международного права?

Не отрицая справедливости многочисленных аргументов критиков «сфер влияния», Джеффри Сакс предлагает обратить внимание на то, что любая великая держава сегодня, как и всегда в истории, имеет законное право противостоять попыткам внешних сил загнать ее в незавидное положение враждебного окружения. Однако это неотъемлемое право, полагает Сакс, не должно простираться до оправдания любого произвольного вмешательства во внутренние дела своих более слабых соседей, тем более — для принудительного экспорта своих моделей экономического, политического и культурно-цивилизационного развития. В этой логике США никем не уполномочены управлять политическими процессами внутри Мексики, но вправе настаивать на том, чтобы на мексиканской территории не размещались российские или китайские ракеты. Россия не должна ставить под свой контроль политическое развитие Украины, но Москва может требовать, чтобы Украина не вступала в НАТО и не допускала иностранного военного присутствия на своей земле.

В то же время, утверждает Сакс, более слабые соседи великих держав уже в силу своего географического положения не могут претендовать на абсолютный суверенитет; они должны так или иначе учитывать интересы безопасности более могущественных соседей, хотя и не обязаны позволять этим соседям определять свое внутреннее развитие. Иными словами, в понимании Сакса,

Одним из таких допустимых и не слишком обременительных ограничений суверенитета может быть договорно-правовое или конституционное закрепление нейтрального статуса.

Великим державам следует последовательно воздерживаться от попыток злонамеренно проникать в «зоны безопасности» друг друга путем создания в таких зонах своих военных баз, проведения подрывных операций, поставок вооружений и провоцирования смены политических режимов. Соответственно, правила игры в мировой политике не должны допускать «экспорта демократии» и «экспорта революции» в любых формах и под любыми предлогами.

Для иллюстрации своего тезиса Сакс ссылается на принципиальные различия между оригинальной версией «доктрины Монро» и ее дальнейшего варианта в виде «поправки Теодора Рузвельта» (Roosevelt Corollary). Действительно, первоначальный вариант доктрины, сформулированный в 1823 году пятым президентом США Джеймсом Монро, не предполагал установления политической гегемонии Вашингтона в Западном полушарии; у молодой североамериканской республики просто не было необходимых средств и ресурсов для того, чтобы навязывать свою волю даже соседним государствам (до начала Американо-мексиканской войны оставалось еще почти четверть века).

Взамен Соединенные Штаты брали на себя обязательство не вмешиваться в европейские конфликты, для чего у Вашингтона опять-таки не было ни ресурсов, ни подходящих инструментов. Никаких явных ограничений на государственный суверенитет латиноамериканских стран «доктрина Монро» не накладывала.

Таким образом, Западное полушарие провозглашалось «зоной безопасности» США, но не исключительной «сферой влияния» Вашингтона.

Через восемьдесят лет президент Теодор Рузвельт переиначил «доктрину Монро», заявив о том, что Соединенные Штаты имеют право и даже обязанность единолично вмешиваться во внутренние дела тех латиноамериканских стран, которые отходят от стандартов «цивилизованного управления» или не выполняют своих обязательств перед Вашингтоном. Фактически США присвоили себе право во имя продвижения собственных интересов (а подчас — интересов отдельных крупных американских корпораций) использовать рычаги экономического давления, проводить вооруженные интервенции, менять неугодных президентов и даже неудобные для себя политические режимы в латиноамериканских странах. Разумеется, Джеффри Сакс солидаризируется с Джеймсом Монро, а не с Теодором Рузвельтом, призывая ограничиться «зонами безопасности» и отказаться от «сфер влияния».

Является ли нахождение в «зоне безопасности» одной из великих держав и связанный с таким нахождением вынужденный нейтралитет существенным ограничением национального суверенитета? В известном смысле да, является.

Нейтральный статус Австрии или Финляндии после Второй мировой войны, в отличие, скажем, от «органического» швейцарского суверенитета, накладывал определенные ограничения на возможности внешней и оборонной политики обеих стран. Но такие ограничения вряд ли следует считать принципиально отличными от любых других ограничений, связанных со спецификой географического положения той или иной страны. Например, страна, не имеющая выхода к морю, вынуждена делегировать часть своего суверенитета соседям, обслуживающим ее внешнеторговый транзит. В государстве, находящемся на Крайнем Севере, теоретически может быть принято суверенное решение превратиться в мирового экспортера бананов и ананасов, но реализовать такое решение на практике будет едва ли возможно.

По мнению Сакса, разумные ограничения суверенитета, диктуемые нейтральным статусом, не должны порождать комплекса неполноценности или ущербности в государствах, принимающих такой статус. Разве Швейцария или Ирландия чувствуют себя хоть как-то ущемленными по той причине, что они не входят в НАТО? И разве членство Дании в Североатлантическом альянсе помогает Копенгагену защищать свой суверенитет над Гренландией от посягательств со стороны Соединенных Штатов?

Более того, как справедливо отмечает Джеффри Сакс, в какой-то степени постоянный нейтралитет даже укрепляет государственный суверенитет, позволяя нейтральному государству проводить более активную и гибкую внешнюю политику по сравнению со схожими странами, входящими в те или иные военно-политические альянсы. Например, нейтральный (внеблоковый) статус Югославии во время холодной войны позволял Белграду играть более значительную роль в европейских и мировых делах по сравнению с любыми другими центральноевропейскими столицами, связанными жесткой дисциплиной Организации Варшавского договора. Нейтральные Финляндия и Швеция могли позволить себе больше внешнеполитической самостоятельности до вступления в НАТО, чем после вступления.

Джон Миршаймер выражает свою общую симпатию взглядам Джеффри Сакса, но высказывает сомнения в возможности достижения предлагаемой договоренности между великими державами о взаимном признании «зон безопасности» на практике. Этому препятствуют не только нынешние фундаментальные противоречия между основными мировыми центрами силы, но и объективно существующая неразрывная связь между понятиями «безопасность» и «влияние». Расходящиеся траектории политического и даже социально-экономического развития великой державы и одного из ее ближайших соседей-лимитрофов могут восприниматься как вызов и даже как прямая угроза не только влиянию, но и национальной безопасности метрополии.

Из соседнего государства, где существует принципиально иной политический режим, в логике Миршаймера, может исходить подрывная дезинформация, там неизбежно найдут пристанище сбежавшие диссиденты, начнут формироваться центры политической оппозиции и т.д. Нетрудно предсказать, что великая держава будет вынуждена как-то реагировать на эти нежелательные для нее процессы, исходя из того, что они порождают проблемы не только для ее интересов, но и для ее безопасности. Иными словами, между «законными» интересами и «империалистическими» амбициями не существует четкой границы, что делает закрепление новой редакции концепции «сфер влияния» в формате «зон безопасности» исключительно сложной задачей.

Возникает и закономерный вопрос, как далеко должны простираться законные «зоны безопасности» глобальных и региональных лидеров, если, конечно, региональные лидеры уровня Саудовской Аравии, Турции или Нигерии тоже вправе претендовать на собственные «зоны безопасности»? Включают ли они лишь ближайших соседей (Мексику для США, Украину для России), или же простираются значительно дальше? Например, сегодня Израиль и Иран с легкостью обмениваются ракетными ударами, не имея общих границ. Значит ли это, что территория Исламской Республики должна входить в израильскую «зону безопасности»? Северная Корея в состоянии вести эффективные кибероперации в отношении стран Европейского союза, находясь на другом конце евразийского континента. Нужно ли включать Корейский полуостров в «зону безопасности» Евросоюза? Для международных террористических сетей география вообще не имеет принципиального значения — они могут совершать свои атаки от экваториальной Африки до севера Европы, от Австралии до Южной Америки — в зависимости от того, где они найдут подходящие точки входа для своих акций. А что делать, если «зоны безопасности» великих держав накладываются друг на друга и их географическое размежевание не представляется возможным?

Можно пойти еще дальше и поставить под сомнение географический принцип в определении параметров «зон безопасности». Ведь безопасность в современном мире определяется не только способностью государств контролировать какие-то территории, но во все большей мере их эффективностью управления важнейшими транспортными коридорами, торговыми путями, глобальными технологическими цепочками, информационно-коммуникационной инфраструктурой и другими негеографическими измерениями мировой политики и экономики.

Кроме того, Джеффри Сакс исходит из того, что поведение игроков на международной арене является рациональным и опирается на адекватное понимание национальных интересов. Джон Миршаймер напоминает о том, что это поведение может быть иррациональным, определяться эмоциями, историческими мифами, политическими амбициями и укорененными в общественном сознании предрассудками. Причем это относится как к великим державам, так и к остальным игрокам.

Если бы все определялось рациональным выбором, то средневековая Португалия должна была найти свое место в орбите близкой ей Испании, франкоязычная часть Фландрии тяготела бы к соседней Франции, славянская Польша комфортно ощущала бы себя в составе родственной полякам Российской империи, а Вьетнам с радостью влился бы в «зону безопасности» находящегося рядом Китая. Но во всех этих случаях страны и народы, находившиеся на периферии больших имперских проектов, настойчиво стремились дистанцироваться от своих более сильных соседей, наглядно демонстрируя приоритет политики идентичности по отношению к политике интересов.

А эти иерархии, насколько можно судить по текущим процессам международной жизни, не подлежат восстановлению — во всяком случае, в обозримом будущем.

Кроме того, и это уже можно считать хорошей новостью, не вполне очевидным сегодня представляется расхожее представление о том, что мир неуклонно возвращается к очередному витку противостояния великих держав, готовых отстаивать свои «сферы влияния» с помощью вооруженной силы.

После 24 февраля 2022 года многие полагали, что вслед за российско-украинским конфликтом последует целая цепь вооруженных столкновений сходного масштаба и интенсивности в различных частях света, а по итогам этих ожесточенных столкновений и определятся новые «сферы влияния» на глобальном и региональном уровнях. Однако за четыре последующих года этого не произошло. Ни новые циклы эскалации между Израилем и Палестиной, Индией и Пакистаном, Камбоджей и Таиландом, между Демократической Республикой Конго и Руандой, ни американские «хирургические» военные операции в отношении Йемена, Сирии, Ирана, Венесуэлы не спровоцировали «полноценных» региональных войн с прямым участием великих держав.

Вполне возможно, что разнообразные издержки самого крупного после окончания Второй мировой войны вооруженного конфликта в Европе оказались настолько велики, что заставили мировые центры силы проявлять максимальную осторожность вокруг Тайваня, на Корейском полуострове и в других точках вероятных масштабных столкновений. Обращает на себя внимание и то, что в принятой в ноябре 2025 года новой Стратегии национальной безопасности США в виде главных угроз выступают не Россия и даже не Китай, как было бы логично в эпоху «геополитического противостояния великих держав», а трансграничные миграции и незаконный оборот наркотиков.

По всей видимости,

Такое преодоление возможно в рамках альтернативного подхода к обеспечению международной стабильности — подхода, основанного на принципах коллективной безопасности.

Идея коллективной безопасности тоже очень уязвима для критики, она нередко вызывает иронические усмешки у сторонников классического «реалистического подхода» к международным отношениям. Исторический опыт попыток создания систем коллективной безопасности на глобальном (ООН) и региональном (ОБСЕ) уровнях также не дает оснований для особого оптимизма. Но у коллективной безопасности есть некоторые очевидные преимущества по сравнению с «реалистическими» предложениями Джеффри Сакса и Джона Миршаймера.

• Во-первых, коллективная безопасность в наши дни не обязательно должна строиться на территориальной основе. Ее отдельные элементы могут складываться вокруг конкретных проблем (например, нераспространения ядерного оружия или противостояния международному терроризму) по мере формирования критической массы потенциальных участников.
• Во-вторых, коллективная безопасность по определению инклюзивна. В этой системе координат нет необходимости проводить красные демаркационные линии между «сферами влияния» или «зонами безопасности» отдельных великих держав. Коллективность предполагает возможность участия любых государств того или иного региона или даже всего мира независимо от их размеров, совокупной национальной мощи или особенностей их внутреннего развития.
• В-третьих, система коллективной безопасности не нуждается в наличии внешнего врага как основы своей легитимации и как организующего принципа ее строительства. Эта система фокусируется на внутренних, а не на внешних угрозах и вызовах. Причем эти вызовы могут выходить за рамки традиционного военного измерения, распространяясь на области «мягкой безопасности» (включая, например, растущие вызовы, связанные с развитием искусственного интеллекта).
• В-четвертых, в системе коллективной безопасности нет жесткой иерархии, нет принципиальных различий между великими державами и их вассалами (сателлитами). Все обязательства носят взаимный и универсальный характер. В этом смысле только такая система в полной мере соответствует устоявшимся нормам современного международного права.

Конечно, государства никогда не смогут полностью уравняться друг с другом. Как и раньше, среди них будут большие и малые, богатые и бедные, молодые и зрелые, лидирующие и отстающие. Нынешние великие державы еще долго будут нести особую ответственность за то, что происходит в международной жизни. Но констатация этого очевидного факта — совсем не повод для того, чтобы по-прежнему делить мир на «сферы влияния» или даже «зоны интересов» нескольких привилегированных игроков на авансцене мировой политики, оставляя остальным незавидную роль статистов на заднем плане сцены или зрителей на театральной галерке. Тем более что от происходящего на подмостках большой политики напрямую зависит судьба всех присутствующих в театральном зале.