(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА.
То, что было терпимо вчера, станет абсолютно невозможным завтра; то, что неприемлемо сегодня, послезавтра будет общей нормой. Антисемитизм не исключение. В эпоху Бейлиса и Дрейфуса можно было демонстрировать презрение к евреям; после Освенцима стало неприлично слыть антисемитом. То есть как евреев не любили, так и продолжали не любить, это чувство — из разряда вечных. Но проявляли его по-другому. До Второй мировой откровенно — в духе горькой пародии Николая Олейникова:
Жук:
— Бабочка, бабочка,
где же ваш папочка?
Бабочка:
— Папочка наш утонул.
Жук:
— Бабочка, бабочка,
где ж ваша мамочка?
Бабочка:
— Мамочку съели жиды.
После — то стыдливо прикрываясь отговорками: что вы, что вы, у меня есть друг-еврей. То — жонглируя правозащитной риторикой, как это происходит сегодня. Мало кто скажет открыто, что сыны Сионовы ему не нравятся; мы не боремся с евреями, ну что вы. И вообще мы не против, а за. Например, за права Палестины. Что, казалось бы, во многом справедливо — с общих позиций гуманности. Но, жестко осуждая силовой ответ ЦАХАЛ, мир слишком выразительно молчит про изначальное насилие ХАМАС. Призывает к изоляции Израиля, полному бойкоту Евровидения, но тех, кто смирился с ХАМАС, прощает. И когда в какой-нибудь Австралии на Хануку происходит настоящая резня, эта новость быстро уходит из топа.
Здесь притормозим — и обратим внимание на парадокс. Когда-то заказчиками, распорядителями и бенефициарами ненависти к инородцам были бюрократы и политики. Они управляли ненавистью, направляли ее поток в нужное русло. Провоцировали местные погромы, подделывали «Протоколы сионских мудрецов», планировали «хрустальную ночь», запускали кампанию против космополитов. И укрепляли правящий режим, от имени и по поручению державы. Им оказывало сопротивление гражданское общество — точнее, его прогрессивная часть.
Сегодня все зеркально изменилось; власти редко, крайне осторожно вызывают к жизни дух антисемитизма; выпустишь джинна — как его спрячешь обратно? Зато институты гражданского общества, которые когда-то защищали инородцев, все чаще превращаются в гонителей. И чем они прогрессивней, тем строже предлагаемые меры. Студсоветы в крупных американских (реже европейских универах) требуют изгнания еврейской профессуры, ЛОМы масскульта устраивают антисемитские перформансы. А государства неохотно откликаются; Боливия разрывает отношения с Израилем, Испания грозит торговой блокадой. Подчеркну и выделю курсивом: я сейчас не обсуждаю действия Израиля; обличать политику конкретного Биби Нетаньяху — нормально, как нормально ругаться на Трампа. Но забывать, кто начал бойню, кто устроил массовый теракт 7 октября, — нельзя. А забывают.
Общество и государство поменялись ролями. То, что раньше гасило взрывную волну, стало источником взрыва. А то, что было источником взрыва, стало фактором вялого сдерживания.
И первым, кто вступил на этот путь, был поздний Советский Союз. Да, государство победившего пролетариата разорвало отношения с Израилем, создавало евреям препятствия, старалось не брать на мехмат МГУ, не принимать на хорошую работу, партийная номенклатура демонстрировала неприязнь. Так, Сергей Георгиевич Лапин, руководитель всесильного Гостелерадио, лично следил за национальным составом редакций. Мама моя работала машинисткой на детском радио и жаловалась, что ей велят перепечатывать списки сотрудников сомнительного происхождения. Чтобы контролировать пятую колонну. Как тогда говорили, на случай войны. Знаменитый московский германист Роман Самарин прилюдно говорил о великом византологе Сергее Аверинцеве: ну какой он Сергей Сергеевич? Он же Еврей Евреевич.
А замдиректора Института мировой литературы Петр Палиевский обожал на приемных экзаменах спрашивать потенциальных аспирантов: каким словом Блок в дневниках характеризует Мандельштама? (Спойлер: жидочек.)
Но это было личным делом каждого начальника и не выстраивалось в общую идеологию, несмотря на все старания писателей из круга журналов «Молодая гвардия» и «Наш современник». Не любить евреев разрешалось, напрямую обличать в публичном поле — нет. Придумывали суррогатные замены, использовали слово «сионисты», а когда хотели высказаться жестче, прибегали к эвфемизму «израильская военщина», как в знаменитой песне Галича:
Вот моргает мне, гляжу, председатель:
Мол, скажи свое рабочее слово!
Выхожу я,
И не дробно, как дятел,
А неспешно говорю и сурово:
«Израильская, — говорю, — военщина
Известна всему свету!
Как мать, — говорю, — и как женщина
Требую их к ответу!
Который год я вдовая,
Все счастье — мимо,
Но я стоять готовая
За дело мира!
Как мать вам заявляю и как женщина!..»
Государство больше не хотело управлять антисемитизмом, аккумулировать его. Эта роль отошла к диссидентам. То есть к гражданскому обществу.
Близкий друг Солженицына академик Игорь Шафаревич обличал заговор «малого народа». Не жаловали инородцев русский националист Леонид Бородин и выдающийся украинский смельчак Леонид Плющ, издатели подпольного журнала «Вече» и окружение послушного фрондера Глазунова; список можно, увы, продолжать бесконечно. Но, быть может, самое известное и важное высказывание принадлежит Антонию (Мельникову), который с 1978-го был митрополитом Ленинградским и Новгородским. То есть правил ключевой епархией. В конце 70-х он адресовал открытое письмо отцу Александру Меню — и поднял тему православного еврейства. Здесь как по нотам разыграна тема «я не против евреев, я за православные каноны, а тем самым против сионистов; а тот, кому по нраву сионисты, на самом деле служит тайным иудеям». В общем, прекращайте, батюшка, еврействовать.
«Давно, отец Александр, наблюдаю я за Вашей деятельностью. …Я знал, что Вы являетесь крещеным евреем и служите православным священником. Такое сочетание нисколько не смущает меня, как и любого православного человека, потому что антисемитизма нет в самой природе Православия. Но… дело не столько в Вас как в богозданной личности, сколько в тех видимых и невидимых силах, которые управляют Вами. Условное собирательное имя этим силам — сионизм. Условным я называю это имя потому, что на самом деле гора Сион — гора святая, Божия. Но названием этой горы воспользовались для обмана непосвященных силы, глубоко враждебные Богу и всякой святыне и самому еврейскому народу. …Сионизм есть не что иное, как практическое осуществление тайных стремлений религии талмудического иудаизма».
И дальше — по пунктам — воспроизводятся классические тезисы о ереси жидовствующих.
Еще раз: это делается не по приказу КГБ (хотя, скорей всего, с его согласия); перед нами низовая, личная инициатива. И здесь — в полуподпольном документе — воспроизводится аргументация государственного антисемитизма! Не в постановлениях ЦК, не в циркулярах Юрия Андропова, не в государственной программе «найди еврея», а в зоне гражданского действия. Но в том и парадокс послевоенного антисемитизма, что производят его гонимые, а не гонители, а государство потирает ручки и пользуется плодами чужой деятельности. Все идет по плану. Раскол врагов, консолидация друзей; осуществилось то, чего наивные руководители спецслужб империи Российской так ждали от фальшивых «Протоколов мудрецов», да не дождались.
Глупо сравнивать тогдашний СССР и сегодняшние европейские державы. Еще глупее — сопоставлять теории легального митрополита и действия сегодняшних левых активистов. За одним-единственным исключением. И тот, и эти целят в сионизм, но попадают почему-то по еврейству. И эти, и тот не являются частью государственной машины, а действуют как низовые институты. И делают за государство грязную работу, без особых усилий последнего.
В этом смысле характерен следующий эпизод. Относящийся к началу перестройки. На дворе 1986-й. Выдающийся писатель-деревенщик Виктор Астафьев напечатал повесть «Печальный детектив». Не самую сильную, даже скорей проходную, но в самой сердцевине этой повести злобно сверкнуло словцо «еврейчата». На что отреагировал великий исторический писатель Натан Эйдельман. Он написал Астафьеву суровое письмо, нарвавшись на встречную резкость. Астафьев не стеснялся в выражениях, рубил с плеча; евреи, евреи, кругом одни евреи. Но мы сейчас не о переписке как таковой; мы о том, что эпоха сменилась, а действует прежнее правило: дорогу в еврейскую тему прокладывают не государство, не чиновники и не политики, а частные люди. Представители общества.
Вообще (позволю себе личное отступление) Астафьев не был яростным антисемитом.
В документальном фильме об актере Жженове есть сцена, когда они беседуют с Астафьевым. Диалог, очевидно, порезан из цензурных соображений. Жженов говорит: но они ж погубили Россию? («Слово «евреи» чикнуто на монтаже.) Астафьев мрачно отвечает: если горстка бесправных людей может погубить огромную страну, значит, туда и дорога; она уже сгнила до основания.
Он, повторимся, был скорее мизантропом. Ему примерно одинаково не нравились евреи, грузины, вологжане, красноярцы, европейцы. Люди в целом. А если что ему и нравилось, то сочинять рассказы про этих самых людей. То давая волю мизантропии, то впадая в тихую сентиментальность. В его прозе, мемуарах, устных выступлениях романтическим светом подсвечены соседи по красноярской деревне Овсянка. В мире нет и не может быть людей отзывчивей и природней, глубже и ближе. Но в Овсянке я был и своими глазами видел, как соседская бабка напряженно зыркала на городского сытого писателя; радости душевного общения там не было.
Был я с Виктором Астафьевым в еще одной поездке, осенью 1993-го. Незадолго перед тем в журнале «Радуга» опубликовали злополучную переписку 1986-го. А поездка среди прочего предполагала встречу с израильскими писателями в Иерусалиме. Заранее ясно, что встреча пошла не по плану: с чего бы ни начинал выступавший, все завершалось Астафьевым, его еврейчатами и письмом Эйдельману. Печальный автор печального детектива ничего не отвечал. Он сидел в углу на неудобном стуле, вылущивал соленые фисташки и молчал. Как хитрый дедок на завалинке, сплевывающий шелуху и отворачивающий ухо: ась? Никто его не заставлял присутствовать, он мог давным-давно покинуть помещение. Но почему-то предпочел остаться. И пропускал через себя потоки слов. Вряд ли он раскаивался в чем-то; может быть, задумывал рассказец, или мысленно спорил с врагами, или нуждался в разлитии желчи; с ним такое бывало.
На следующий день он отказался от экскурсии на фабрику египетских эссенций, подхватил под руку старого славянофила, плотного, высокого, с жабьим лицом, и повел его в бар, о чем-то возбужденно рассуждая по дороге. Говорили они слишком громко, можно было различить отдельные слова: все они такие, не скажи, но знаешь…
Впрочем, это все фиоритуры; пора возвращаться к сюжету.
Правило, описанное выше, все еще действует.
Поставщиком антисемитской темы остается гражданское общество и его представители.
Не держава заказывает Солженицыну двухтомник «200 лет вместе», им движет гражданская страсть. В 60-е она вела к «Архипелагу ГУЛАГ», в 90-е сменила направление. Государство же предпочитает роль регулировщика; как поется в другой песне Галича:
Апрельской ночью Леночка
Стояла на посту.
Красоточка-шатеночка
Стояла на посту.
Прекрасная и гордая,
Заметна за версту,
У выезда из города
Стояла на посту.
Но все на свете устаревает — модель производства гражданского зла тоже. В последнее время (и тоже в России) мы начинаем ощущать какой-то сдвиг. Нет, прогрессивный низовой антисемитизм никуда не делся, а государство не разыгрывает эту карту. Осуждает антисемитизм. Беспощадно расправляется с участниками махачкалинского погрома на летном поле. Но как-то между делом, исподволь в публичном поле появились шуточки — то насчет проблемы у евреев с финансами («такое только в Крыму возможно»), то про «какого-то Мойше Израилевича». То министр иностранных дел начнет рассуждать о том, что все величайшие антисемиты были евреями, или скажет, что геноцид касался не только евреев. То чеченский лидер в речи перед иорданскими студентами назовет иудеев главными врагами ислама.
Некий сдвиг привычной «нормы ненормальности» заметен, и хорошо бы ошибиться в ощущениях.
Старый антисемитизм жил в подсознании граждан, а направлялся правящей элитой. Новый стал низовым и спонтанным; правящие кланы сдерживают гражданский порыв.
Похоже, надвигается следующий этап: когда государство и гражданский активизм подружатся и вступят в творческое взаимодействие. Еврей в России снова станет больше, чем еврей. И это чисто не радует.