Есть ли в России государственная идеология?

В последнее время высокопоставленные функционеры (депутаты из силовиков, руководители так называемых правоохранительных органов, председатель Конституционного суда) все чаще выступают с идеей пересмотра и отмены статьи 13 Основного закона РФ, запрещающей монополию государства на идеологию. Необходимость восстановления единой государственной идеологии они объясняют задачами патриотического воспитания молодежи, борьбой с западным, чуждым «нам» влиянием, «укреплением суверенитета» России.

Какое содержание они вкладывают в свое понимание государственной идеологии, они не говорят и вряд ли имеют в виду что-то конкретное. Мотивы таких демаршей ясны и без этого: от имени государства, которое они представляют, следует ужесточить полицейский контроль над обществом, окончательно ликвидировать автономию СМИ и организаций «гражданского общества», запретить критику государства и проводимой им политики. Но интерпретация возможной госидеологии экспертами и прочими наблюдателями подгоняется под привычные конструкции идеологических течений. За основу берутся выступления Жириновского, Дугина, Малофеева, сочинения евразийцев, Ильина, Солженицына и других русских националистов, всплывающих в социальных сетях и телеграм-каналах.

Но и среди либералов тоже иногда возникают споры о том, есть ли в России государственная идеология (и чем она отличается о той, что была в СССР).

Сегодня этот риторический вопрос повисает в воздухе, поскольку он опоздал. Ответ уже дан властями: криминализация любого недовольства или публичного осуждения действий руководства (т.е. запрет на собственное мнение, на альтернативную информацию, на политическое участие граждан) означает установление режима принудительного единомыслия, запрещение высказывать что-либо выходящее за рамки спущенного сверху.

Однако сама постановка вопроса об идеологии не лишена смысла. Нужда в ответах на этот вопрос обусловлена попытками увидеть будущее — свое и страны в целом, пусть даже через сомнительную призму аналитических сценариев, разрабатываемых политическими стратегами — как противниками режима, так и его сторонниками. Она отсылает к проблеме природы институциональной системы в России, а именно: в какой степени нынешний политический режим соответствует понятию «идеократии», с которой обычно связывается тоталитаризм?

Разумеется, такая картина — полной преданности вождям и массового энтузиазма, общего социального подъема и проч. является плодом сильнейшего упрощения действительности, поскольку преувеличивает значение настроений привилегированных или обладающих особыми ресурсами групп общества (партийного аппарата, членов молодежных организаций и проч.), перенося их на всю массу населения.

Но если это персоналистический авторитаризм, к чему склоняется большинство российских и зарубежных «политологов», то тогда вопрос о единой «идеологии» не столь важен. Авторитарные режимы, как утверждает социолог и политолог Хуан Линц, не озабочены идеологической индоктринацией населения как условием своего господства, это не мобилизационные системы, им достаточно имитации традиционализма и сохранения пассивности населения.

Установление единой «идеологии» в России следовало бы рассматривать как симптом перехода России в другое состояние — тоталитарное правление (пусть оно будет пока «недо-, полу-, неототалитаризм»).

Но сведение тоталитаризма к «идеократии» является сильным упрощением проблемы идеологии. Более сложную концепцию тоталитаризма предложили Карл Фридрих и Збигнев Бжезинский. Суммировав проведенные к середине

1950-х годов исследования новых репрессивных и диктаторских режимов, появившихся после Первой мировой войны в СССР, Италии, Германии, Восточной Европе, они выдвинули понятие «тоталитарный синдром» в качестве основы для сравнительного анализа разных форм политического господства. Он включал шесть или семь важнейших параметров или признаков: сращение партии и государства (монопольный, однопартийный контроль над ключевыми социальными позициями и кадровыми назначениями); персонализированная система господства, возглавляемая «харизматическим вождем» (это может быть «подлинная» харизма или «наведенная», то есть придание главе государства — уже после прихода к власти — имиджа могущества, мудрости, дальновидности, ореола силы, видимости всеобщей веры в его способности вести страну к славе и процветанию); миссионерская идеология; всевластие тайной политической полиции, дисциплинирующей население; практики массового террора и масштабных репрессий; монополия на средства массовой информации и коммуникации; подчинение экономики политическим интересам правящей корпорации (в первую очередь — военным, экспансионистским целям) и некоторые другие. При таком подходе консолидация «общества-государства» обеспечивается не только силой «идей» или «верой руководству», но и другими институтами.

Если принять эти концептуальные условия анализа, то первое, что следует признать, — в нынешней России идеология не имеет мобилизационного миссионерского, эсхатологического характера.

Но для начала попробуем разобраться с тем, что такое «идеология». Кризис европейских обществ после Первой мировой войны привел к появлению принципиально новых форм политических режимов, претендующих на радикальное изменение социального порядка, на тотальное переустройство общественной жизни, программы которых были прагматическим изложением различных идеологий (марксистско-ленинская теория революции и построения социализма, «Доктрина фашизма» Муссолини и Джентиле, национал-социализм в Германии и другие менее известные). Карл Маннгейм, один из тех философов, кто в конце 1920-х годов привлек внимание к этой проблеме, рассматривал «идеологию» не столько как «ложное сознание» (тех, с кем мы не согласны), сколько как детерминированность структуры мышления (совокупности представлений о действительности) социальной ситуацией, в которой находится субъект — носитель этих идей (в его формулировках: «обусловленность мышления исторической структурой бытия»). Вслед за Карлом Марксом он подчеркнул зависимость индивидуального сознания от социальных интересов группы, ее положения, продемонстрировав функциональное различие двух структур сознания — консервативной «тотальной идеологии» власти или лояльных к ней слоев, и «утопии» — проекций нереализуемых интересов и желаний обделенных социальных низов.

При всем многообразии трактовок идеологии суть этого понятия сводится к следующему: «идеология» — это совокупность идей и представлений о реальности, функция которых заключается в оправдании (легитимации) действующего порядка господства или оправдании действий группы, стремящейся к достижению властных позиций с целью изменения действующего порядка господства. Ее основная функция — обеспечение правомочности (законности или справедливости) действий группы, уже обладающей средствами принуждения к признанию своего господствующего положения (или утверждения своего права на распоряжение силовыми ресурсами для получения власти).

Это отличает ее от концепций, не связанных с интересами господства. Идеология — это не «свободно парящее» учение или мировоззрение. Понятие «идеология» неразрывно связано с требованиями институционализации идей, то есть привязано к группам «идеологов» (интеллектуальной обслуги власти, разработчиков идейных положений, рационализирующих и систематически кодифицирующих сумму идей, убеждений, верований, мифов, социальных и культурных предрассудков, иллюзий и т.п.), «идеологических клакеров» (журналистов, агитаторов и пропагандистов, обеспечивающих распространение соответствующих идеологических тезисов и практик), учителей и вузовских преподавателей, социализирующих новое поколение в духе этих идей, и к политической полиции, нейтрализующей противников властвующей элиты.

Никакая идеология (включая советскую схоластику марксизма-ленинизма) не является строго рациональной, свободной от противоречий. Их суггестивность зависит не столько от содержания самих идей, сколько от способности политических демагогов манипулировать ими, апеллируя к социальным проблемам, комплексам, травмам, желаниям, иллюзиям и упованиям разных групп.

И еще один, но очень важный момент: стратифицированный характер распределения идеологических представлений и стереотипов в обществе. Разработанные советскими идеологами официальные программы (КПСС, вузовские курсы диамата — истмата, истории КПСС, политэкономии социализма и капитализма, научного коммунизма, государства и права и т.п.) носят относительно упорядоченный и системный характер. То же самое можно сказать и о современных идеологических проектах Кремля, включая версии происхождения нынешней власти, задачи ее политики (внешней и внутренней), разработанные околовластными «интеллектуальными» центрами и фондами, академическими институтами, университетской обслугой власти, «мозговыми центрами» партий и спецслужб. Эти проекты ближе всего стоят к идеализированному образу прежней советской идеологии. Однако по мере спуска пропагандистских материалов (их усвоение разными группами, находящимися на разных позициях в социальной иерархии) системный характер идеологических программ размывается, они теряют свою значимость и распадаются на отдельные тематические мотивы, пока, достигнув дна, не оседают в виде осадочного конгломерата стереотипов и набора не связанных друг с другом установок самых массовых слоев населения. Чем шире распространение спущенных сверху идеологических представлений, тем слабее их сила и интенсивность выражения. Их значимость гаснет по мере того, как теряется связь подобных навязываемых идей с реальными жизненными интересами и повседневными заботами существования населения.

В опросах общественного мнения мы получаем остатки подобных идеологических конструкций и построений. Но этого достаточно для сохранения легитимности власти при условии воспроизводства социально-политической рутины и отсутствии оппозиции.

Идеологический кризис коммунизма стал проявляться в конце 1960-х годов, после подавления Пражской весны и осознания интеллигенцией невозможности реформирования социализма советского типа. Хотя сама идеология социализма продолжала внедряться в массы всеми институциональными средствами индоктринации (всеобщей системой массового образования и пропаганды, армией, сетью политпросвещения на производстве и в армии, партийным руководством в сфере культуры и искусства, обязательностью «общественных наук» в системах высшего и среднего образования), внутренне она была уже мертва, превратившись в оболочку для возрождающегося русского имперского национализма. Первой начала «умирать» идея продолжения революционного процесса и изменения мирового порядка, сменившаяся брежневским «мирным сосуществованием» двух социально-экономических систем (капитализма и социализма), разделом мира на сферы влияния двух супердержав, а значит — возвращением к предшествующей геополитической идеологии «великих держав», делящих мир (напоминающей ситуацию после Венского конгресса 1815 года).

Непредвиденным результатом стало усиление собственно русского национализма в трех его разновидностях: а) аморфного, низового и «народного», б) номенклатурного имперского и более рафинированного в) антисоветского интеллигентского, культурно-православного, отдающего славянофильством.

Это не было «открытием» или «изобретением традиции» — кризис или эрозия тоталитарной идеологии всякий раз стимулирует редукцию к предшествующим пластам культуры или фазам истории, как это было при Сталине в середине 1930-х годов. Уход от советской марксистской идеологии выразился в сознании глубины традиций, функциональной неоднозначности культуры, нелинейности истории, постепенного доступа к западной науке. Это поколение (Ю. Лотмана, Б. Успенского, М. Чегодаевой, Е. Завадской, Ю. Левады, М. Мамардашвили, Л. Баткина, С. Аверинцева, А. Гуревича) дало сознание гетерогенности общества и его социокультурной структуры, функций города, ритуала, языка, литературы, искусства и ценности субъективности, но продолжения его не было.

и резкого снижения массовой поддержки реформаторов, обозначившихся к выборам 1995–1996 годов (см. сноску 1). Она отмечена флиртом с РПЦ, перезахоронениями праха царских генералов, а главное — административной кампанией поиска «национальной идеи». Именно тогда, и именно демократы стали говорить о необходимости национального единства, исторической преемственности постсоветской России с имперским прошлым (вначале по модели «царь-освободитель Александр II», «государство, реформирующее само себя»). Эклектический популизм, мотивированный стремлением к «национальному примирению» всех сторон политической конфронтации (но без демонтажа базовых институтов предшествующей системы), положил начало охранительной политике «традиционных ценностей» еще до смены власти. Ее воплощение наступило только после передачи власти преемнику Ельцина Путину как руководителю и представителю самых консервативных институтов — КГБ-ФСБ. В переломной ситуации 1999–2000 годов. речь не шла об идеологии и политической борьбе. Общество в этом не принимало участия, легитимация прошла в виде назначения преемника гарантом сохранения политического порядка.

Но уже в начале 2000-х годов укрепляющийся авторитаризм постепенно восстановил цензуру в СМИ, а позже и в системе образования и культурной политики. Вместе с административной централизацией (упразднением регионального и местного самоуправления), профанацией электоральной демократии, расширением госсектора в экономике, созданием псевдообщественных организаций в поддержку проводимого руководством страны курса и т.п. постепенно стали возвращаться (с большой долей лицемерия и не вполне гласно) практики идеологического контроля и сурковская «управляемая», или «суверенная демократия». После 2012 года, на фоне массовых протестов и митингов, резко усилились репрессии против инакомыслящих, опиравшиеся на изменения в законодательстве, фактически отменившие основные статьи Конституции РФ. Программы идеологического контроля могли называться по-разному: «борьба с фальсификациями истории»», «с экстремизмом», «защита чувств верующих» и «традиционных ценностей», «противостояние чуждой идеологии прав человека», «воспитание патриотизма» и проч. Важно учитывать, что институционализация консервативной идеологии проводилась всеми государственными органами: школой, СМИ, региональной администрацией, прокуратурой и Следственным комитетом, ФСБ, судом, манипулированием общественным мнением при общем дирижировании администрацией президента.

Сей бюрократический продукт представляет собой оправдание и прославление самодостаточного, самодержавного государства на протяжении всей его истории, что предполагает вытеснение из коллективной памяти общества преступлений советского государства против своего народа и усиливающиеся запреты на осмысление его политики. Такая идеология воплощает реакцию на распад предшествующей системы самых консервативных институтов власти, антимодернизационных по духу. В ней нет политической программы формирования нового порядка, но есть обоснование реконструкции охранительных институтов, сохранившихся от старого порядка, их задач защиты «государства», т.е. правящей элиты, — настоящего выгодоприобретателя реформ 90-х годов.

Это принципиально иная фаза эволюции закрытых режимов: не формирование нового, тотального «общества-государства» и даже не курс на рутинное воспроизводство системы (как это было во времена брежневского застоя, эпоху «развитого социализма»). Юрий Левада писал, что режим, каким он оказался в 2000-х годах, собран из обломков и кусков прежней системы. То же самое можно сказать и об идеологии нынешней системы, ставшей еще более эклектичной в сравнении с ельцинским временем.

Именно такое состояние и фиксировали опросы того времени.

В 1992–1994 годах две трети опрошенных заявляли, что в России у государства не должно быть идеологии, что власти должны гарантировать всем свободу выражения мнений и взглядов. Но кризис 1998–1999 годов и передача власти от реформаторов к силовикам заметно ослабили обе ведущие идеологические ориентации — прозападную и ретросоциалистическую. Самым частым ответом в июне 2000 года на вопрос, каковы ваши политические предпочтения и идеологические ориентации, был — «никакие» (35%). Сторонниками рыночной экономики себя считали тогда 25% опрошенных, «коммунистами» (перерождающимися в националистов) — 29% (к ним можно добавить без особой натяжки тех, кто характеризовал себя как «державники»,— 4%). Около 7% респондентов называли себя «зелеными» (защитниками окружающей среды). Продолжение этой тенденции привело к тому, что через четверть века на похожий вопрос уже большинство опрошенных (56%) не смогло дать сколько-нибудь определенного ответа (табл. 1).

Следствием вытеснения образов или даже самой идеи будущего стало медленное замещение ценностного дефицита символами прошлого величия (мифом Сталина, Победы 1945 года, обладанием ядерным оружием, громадностью территориальных завоеваний) и стереотипами советского времени, брежневского правления. Через 24 года после начала реформ, в 2016 году, мнения о том, что у нас, в России, должна быть единая государственная идеология, разделяли уже 48% (34% — были против, настаивая на свободе выражения различных взглядов, мировоззренческом и политическом многообразии; затруднились 18%). Перед выборами 2021 года настойчивые призывы начальства к изменению Конституции для продления президентства Путина дали побочный эффект: готовность признать, что России нужна единая идеология, составляла уже почти 70%. Консервативный дрейф проявился и в отношении идей рыночной экономики и правового государства: если еще в ноябре 1999 года 49% россиян считали предпочтительной демократию (как на Западе) и рыночную экономику (а возращения к советскому социализму с коммунистической идеологией хотели 31%), то к началу 2000-х (после кризиса 1998 года) ситуация полностью перевернулась — люди захотели вернуться под руку патерналистского государства.

В момент передачи власти от Ельцина к Путину прозападные идеологические ориентации еще сохраняли свою силу, составляя относительное большинство в общественном мнении (в среднем 42%, табл. 2). Но после этого доля таких ответов стала снижаться. Исходя из материалов групповых дискуссий, социологам пришлось в вопрос о предпочтительном типе государства ввести еще одну опцию — «мне все равно», собиравшую вместе с не имеющими своего мнения наибольшее число ответов респондентов (в среднем 33%; табл. 3).

В ноябре 2025 года доля таких ответов (как бы идеологически индифферентного населения страны, бездумно или оппортунистически относящегося к нынешнему режиму) составила 41% (вместе с затруднившимися с ответом — 52%). Другие представления о желаемом строе государства в России (тот же опрос) свелись к следующим: «социалистическое государство, как при Сталине» — 37%; «государство как в западных демократиях» — 6%. Прочее (монархия и т.п.) в сумме упомянуты лишь 5%. Спектр идеологических и политических предпочтений сузился до минимума, главным стало требование «гарантии потребления» любыми средствами и «независимости от Запада», «навязывающего чуждые русскому народу» культурные традиции и ценности либерализма, правового государства, демократии, прав человека.

Идеология, по определению и функциям, должна указывать вектор массовых ориентаций (как развивается страна, куда направляет ее руководство). Но, как показывают опросы общественного мнения, у абсолютного большинства россиян такое понимание начисто отсутствует. На вопрос: «Есть ли у вас представление, в каком направлении движется наша страна, какие цели ставит перед ней нынешнее руководство?», 82% опрошенных в среднем дали отрицательные ответы (он задавался на протяжении 20 лет; о своем «ясном понимании» политики руководства говорили в среднем лишь 18% (граф. 1, без затруднившихся с ответом). Исключением стал короткий момент в начале СВО, когда доля таких ответов удвоилась.

Нынешняя идеологическая композиция лишена векторов будущего, позитивных значений в мотивации политического целеполагания. На вопрос, есть ли у Путина своя идеология, 84% ответили, что либо ее нет, либо она есть, но они не знают, в чем ее суть (2013 год). Легитимация власти идеологически задана, с одной стороны, механизмами «негативной идентичности», интересами ресентиментного «противостояния Западу», а с другой — остатками вырожденной утопии, верой в патерналистские функции государства, иллюзиями «заботы государства о человеке», надеждами на порядок, безопасность, стабильность жизни. Цельность (систематичность изложения) здесь не просто не важна, а прямо противопоказана. Достоинство этого набора старых идейных положений — эклектическое, демагогическое сочетание самых разных компонентов, из которых выстраиваются внутренние барьеры по отношению к развитым странам, выступающим в качестве объектов зависти и аттрактивности.

Скрепляющим эти элементы составом или осью идеологического синтеза становится сознание национальной исключительности и превосходства. Важнейшая идея «особого пути», особого «государства–цивилизации» воспроизводит хроническую культурную и социальную зависимость России от Запада, первой страны догоняющей модернизации, но утратившей основания для коллективного самоуважения и гордости. Будучи принципиально пустой и бессодержательной, эта установка самоизоляции играет роль защитного барьера против осознания отсталости и причин несостоятельности страны по критериям современного мира.

Признание населением нынешней идеологии возможно только при двух условиях: принудительном «морально-политическом единстве» («организованном консенсусе» по ключевым моментам общественной повестки дня, включая практики обязательного воспитания и единого образования) и исключении дискуссий средствами всеобщей цензуры и полицейского надзора. Установление государственной монополии на представительство и выражение интересов и моральных ценностей «большинства» населения, «народа» (а фактически — замещение многообразия групповых интересов и идей интересами сохранения власти в руках правящей элиты) открывает возможности для беспрепятственного внушения подданным фобий, страхов и угроз, парализующих любое сомнение и критическое отношение к режиму. Следствием этой политики властей оказываются не энтузиазм и мобилизация, а массовая прострация или рутинное воспроизводство самых стертых, не подлежащих рефлексии остатков политической культуры прежних эпох — от начала XIX века до перестройки и гайдаровских реформ.

Идеологическая легитимация режима сегодня строится не на мобилизации, оптимизме и вере в будущее, а на ценностях «стабильности» (массовой пассивности и неучастия), отсутствии сопротивления, которое пропаганда продает за одобрение проводимой политики государства. А также на утопических ожиданиях (иллюзиях), что власть будет действовать в интересах «обычных людей». Избавляя их от выбора, от ответственности, режим снижает уровень страхов и неопределенности будущего.

Сегодня от прежних идеологических течений, идей, возбуждавших российское общество за последние 200 лет, остались лишь нерастворимые массовые предрассудки и мифы «ложного сознания». Попытки восстановления полицейских практик всеобщего надзора и охранки или даже отдельных тоталитарных институтов, безусловно, увеличивают удельный вес агрессивной посредственности во власти, но не способны задать ориентиры развития страны. И то и другое усиливают степень архаизации массового сознания и общую интеллектуальную и социальную атрофию страны.