11 декабря 1991 года в Санкт-Петербурге историк и литератор завершил работу над книгой «Меж рабством и свободой: 19 января — 25 февраля 1730 года». Мы точно знаем эту дату, поскольку автор поставил ее в последней строке своего исследования, посвященного попытке Верховного тайного совета, побуждаемого князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, сделать российскую монархию ограниченной при восшествии на престол Анны Иоанновны.
Эту герцогиню курляндскую, приглашенную царствовать на Руси после кончины Петра II и пресечения мужской линии потомков Петра Великого, «верховники» пытались обложить условиями, по которым ей следует править. Но обстоятельства сложились так, что Анна Иоанновна легко смогла условиями пренебречь, причем незадачливые политические реформаторы ничего не сумели этому противопоставить. Почему вышло именно так — главная тема исследования Якова Аркадьевича.
Нетрудно заметить, что книга Гордина была закончена как раз в тот момент, когда в России начинались радикальные экономические реформы, перетряхнувшие общество снизу доверху. Еще в декабре 1991 года демократы, боровшиеся за преобразование нашей страны, казались едиными, но уже через два-три месяца от былого единства не осталось и следа. Преобразователи сшиблись, перессорились и довели дело в октябре 1993 года до кровавых разборок в центре Москвы. При этом практически все участники этих конфликтов в конечном счете от своих действий проиграли, уступив место на политической сцене совершенно другим людям.
Яков Гордин. Фото: архив
Каждый получил свое «ничего»
Вспомнить об этом сейчас интересно, потому что книга «Меж рабством и свободой» показывала, как сшиблись, перессорились и в конечном счете проиграли, уступив место на политической сцене совершенно другим людям, выдающиеся демократы XVIII века. Ну точнее, наверное, следовало бы сказать «не демократы, а олигархи», но суть от этого не меняется. Неспособность договариваться между собой сгубила как выдающихся людей XVIII века, так и достойных деятелей конца века ХХ. История ничему их не научила. Хотя, положа руку на сердце, следует отметить, что никто ничему учиться и не хотел. Все рвались действовать. Если бы мы могли сейчас на машине времени перенестись в прошлое и разослать книгу Гордина всем ключевым политическим акторам 1990-х годов, никто бы из них не стал тратить на чтение даже получаса своего драгоценного времени, используемого для участия в интригах и политических баталиях. Томик засунули бы на дальние полки книжных шкафов и, возможно, случайно его там обнаружили бы через много лет при попытке отправить библиотеку в эмиграцию, где бесславно завершалась жизнь многих из тех, кто действовал в российской политике переломных лет по принципу «Все или ничего». Каждый получил свое «ничего» и в дополнение к нему много свободного времени для запоздавшего на целую эпоху чтения.
Интеллигенция книгу Гордина прочла, поскольку тираж был распродан, и затем она дважды переиздавалась (десять и двадцать лет спустя). Но, кажется, в 1994 году, когда вышло первое издание, большой пользы от чтения наше общество извлечь не могло. Это была эпоха литературной апатии, наставшей после запойного чтения перестроечных лет. Российский интеллигент заполнил черные дыры и белые пятна своего сознания наскоро полученными разоблачениями ленинизма, сталинизма, авторитаризма, тоталитаризма и всяких прочих «измов», сформировав жесткую гражданскую позицию, согласно которой необходимо бороться за все хорошее против всего плохого. А поскольку у каждого гражданина хорошее и плохое было разным, эпоха настраивала нас на новые бескомпромиссные бои с идейными врагами. Политики боролись за власть, бизнесмены — за деньги, интеллигенты — за идеи. И все действовали по принципу «Всё или ничего». Я хорошо это помню, поскольку сам тогда недопонимал важности компромиссов, а книгу Гордина при первом чтении воспринял лишь как историю героической попытки великих людей прошлого ограничить деспотизм, но не как рассказ о трагедии политических акторов, ставящих большие, важные стратегические задачи, но бездарно проваливающихся в тактическом плане из-за непонимания того, как их следует реализовывать. На самом деле
для успешного прохождения сложного исторического этапа меж рабством и свободой надо четко понимать, что это отнюдь не период бури и натиска, не период митинговой активности, не период разоблачений многочисленных врагов, предателей, «сатрапов и палачей», а сложное время выстраивания компромиссов
со всеми потенциальными союзниками, готовыми хоть чуть-чуть продвигаться вперед: от рабства к свободе. И даже если у нас с ними существуют серьезные идейные разногласия, политические противоречия и финансовые разборки, тактический успех возможен лишь при достижении компромиссов. Сторонники самодержавия могут к этому не стремиться, поскольку такая система правления выстраивает властную вертикаль, в которой все действуют по приказу, надеясь реализовать собственные амбиции с помощью самодержца, поощряющего своих верных слуг. Но борьба за ограничение самодержавия компромиссов требует, поскольку в такой системе лишь соблюдение заранее достигнутых договоренностей обеспечивает интересы сторон.
Пляска смерти на Сенатской
Книгу «Меж рабством и свободой», несмотря на ее большое самостоятельное значение, можно, наверное, рассматривать в качестве своеобразного приквела к появившейся еще во второй половине 1980-х годов книге Якова Гордина «Мятеж реформаторов: 14 декабря 1825 года». Сейчас мы отмечаем двухсотлетие этой даты, и, думается, стоит взглянуть на восстание декабристов глазами автора этого оригинального исследования, поскольку Якову Аркадьевичу удалось избежать двух крайностей: той, что сформировалась благодаря старому ленинскому взгляду, и той, что сложилась сегодня, когда Ленин с его революционностью вышел из моды.
В советское время взгляд на события 14 декабря формировался по известному каждому школьнику принципу: декабристы разбудили Герцена, Ленина, ленинцев и т.д. Из такого принципа вытекало три важных вывода.
- Во-первых, главным в деятельности декабристов считалось именно восстание — попытка с оружием в руках свергнуть самовластье, на обломках которого «напишут наши имена».
- Во-вторых, восстание рассматривалось как действие неудачное, но являющееся прообразом будущей успешной революции, осуществленной большевиками, не страдавшими, в отличие от декабристов, дворянской классовой ограниченностью.
- В-третьих, возможности мирного преобразования России в связи с движением декабристов вообще не рассматривались, поскольку реформаторский путь развития считался априори ограниченным, т.е. ведущим лишь к победе буржуазии над дворянством, но не к построению коммунистического бесклассового общества.
В наше время на декабристов все чаще смотрят как на честных, но ограниченных путаников. Не потому, однако, что они из-за своего неправильного происхождения страдали дворянской классовой ограниченностью, а потому, что начитались всяких иностранных книг, прониклись тлетворными зарубежными идеями и отказались от «веры, царя и отечества», служить которым следует, ничего не читая и ни о чем не рассуждая. При этом главным в движении декабристов по-прежнему считается выход на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года с оружием в руках. Кажется, будто без мятежа декабризм вообще не мог бы существовать. Кажется, будто в стрельбе, убийстве несчастного генерала Милорадовича и в русском бунте (естественно, бессмысленном и беспощадном) кроется суть всего декабристского движения.
В отличие от этих подходов, Гордин вынес в название книги слово «реформаторы» и выстроил свое исследование, исходя из того, как оно озаглавлено.
Декабристы — это реформаторы, а не мятежники или революционеры. Главное в их деятельности — решение тех проблем, которые волновали саму царскую власть, но по определенным причинам не были решены.
Работа Николая Шестопалова «Декабрист Иван Якушкин на допросе в Зимнем дворце»
К числу таких проблем относятся, в первую очередь, отмена крепостного права и подчинение всего общества (включая самодержца) единым законам. Если бы эти проблемы были тем или иным образом разрешены, никакого мятежа вообще не потребовалось бы. Не потребовалось бы в суматохе, возникшей в связи с династическим кризисом, выходить на Сенатскую площадь, устраивая восстание. Но власть, к сожалению, заплутала в кривых закоулках российского законодательства и в тех тупиках, куда загнали государи (от Ивана Грозного до Екатерины Великой) проблему векового рабства. Поэтому общество вышло на площадь. Общество в лице тех людей, названных потом декабристами, которые понимали суть проблем, хоть и не знали, как их разрешить. Декабристы видели правильную стратегию преобразований, но, как и «верховники» столетней давности, не могли найти верную тактику своих действий, оказались не в состоянии договориться ни между собой, ни с теми потенциальными реформаторами, которые их стратегии сочувствовали, но тактику мятежа и манипулирования не принимали.
Казалось бы, что можно найти общего между действиями Верховного тайного совета в 1730 году и действиями декабристов в 1825-м? Наш стандартный подход к истории совершенно это общее исключает. Однако при профессиональном взгляде на проблему мы обнаруживаем, что как в том, так и в другом случае вставал вопрос о движении от рабства к свободе. Движение это должно было осуществиться в виде комплекса реформаторских действий, осуществленных представителями элиты. Но стоило лишь начать действовать, как незадачливые деятели вступали в острые междоусобные конфликты. Одни сторонники преобразований оказывались вместе с верховной властью, тогда как другие — по иную сторону баррикад. В итоге проигрывали сразу все, самодержавие судорожно хваталось за кнут, пугаясь своих же собственных светлых мыслей о свободе, и русская история превращалась в своеобразный порочный круг, из которого можно выйти лишь на каторгу или в ссылку.
Метания декабристов в день восстания выглядят какой-то безумной пляской смерти.
Тот, кто избран диктатором, ничего никому не диктует, не осуществляет руководства восстанием и даже не появляется на Сенатской. Тот, кто должен захватывать Зимний дворец и изолировать Николая I со всей его семьей, ничего не захватывает и никого не изолирует. Те, кто должны героически восставать против самодержавия, вместо того чтобы реально восставать, бессмысленно толпятся на площади, фактически лишь ожидая там расправы со стороны представителей власти.
Все это кажется каким-то фарсом, если мы считаем декабристов революционерами или врагами России. Но это нисколько таким фарсом не покажется, если мы станем исходить из представления о стремлении российских элит мягко реформировать страну. И о том, что часть потенциальных реформаторов, запутавшись, отчаявшись и боясь упустить случайно подвернувшийся благоприятный момент, связанный с династическим кризисом, устроила тактически провальный мятеж. То есть пошла на такой шаг, на который идти ни в коем случае не следовало бы при нормальном, конструктивном взаимодействии всех реформаторских элит. События 14 декабря 1825 года на Сенатской были на самом деле не высшей точкой революционной деятельности, а полным провалом активности реформаторской.
В борьбе с русской историей
«Мятеж реформаторов» показывает нам, как не могли договориться между собой декабристы. Но есть у Гордина книга и об отношениях власти с обществом. О том, как не могли договориться между собой и они, хотя стратегически ставили перед собой схожие задачи. Книга эта, зародившаяся давным-давно в виде журнальной публикации и затем неоднократно дополнявшаяся и переиздававшаяся, называется «Гибель Пушкина: 1831–1836». С нее, по сути дела, начинались многолетние исследования Якова Аркадьевича о рабстве и свободе, о тактике и стратегии преобразований, о реформаторстве и контрреформаторстве. Тот, кто с детства знает: «Погиб поэт! — невольник чести —/ Пал, оклеветанный молвой», обнаружит, что все было намного сложнее. А тот, кто не видит за гибелью Пушкина ничего иного, кроме запутанных любовных интриг, кончившихся дуэлью с Дантесом, взглянет на проблему с принципиально иной стороны.
Яков Гордин — сын Аркадия Моисеевича Гордина, известного исследователя, литератора-пушкиниста, заместителя директора по науке Пушкинского заповедника, — с детства знал пушкинский мир как свои пять пальцев. И, став ученым, он связал тот мир, в котором пребывал еще в детские годы, с миром, который сам создал своими многолетними изысканиями в сфере российской политической истории.
Яков Аркадьевич предлагает нам парадоксальный подход: он рассматривает позднего Пушкина как политика. Или, может, точнее, как автора, перешедшего от яркой возвышенной поэзии к скрупулезной трагической истории для того, чтобы с помощью серьезного научного исследования на политику воздействовать. Пушкин стремится воспользоваться хорошими личными отношениями с Николаем I для того, чтобы, во-первых, писать историю, получив свободный доступ к архивам и материальную поддержку со стороны государства, а во-вторых, для того, чтобы с помощью исторической аналитики достучаться до государя и повести его по тому реформаторскому пути, который представлялся тогда оптимальным. Александр Сергеевич полагает, что бунты неконструктивны даже с души прекрасными порывами, а правительство в России — единственный европеец, который при желании может освободить общество от пут и подтянуть его до своего уровня.
Поздний Пушкин превращается в системного либерала, если можно воспользоваться этим популярным ныне термином для характеристики событий двухсотлетний давности, и претерпевает все тяготы подобного положения, оказавшись чужим среди своих и столь же чужим среди чужих. Как друзья, так и враги критикуют Александра Сергеевича за пресмыкательство перед властями, за утрату былой тяги к свободе, за имперство, за лень и даже за потерю таланта. Его оценивают с позиций шахматиста, просчитывающего комбинацию на полхода вперед, тогда как Пушкин попытался выстроить многоходовую стратегию, недоступную уму простого обывателя. Попытался — и просчитался. Сислиб под ударами, наносимыми сверху, снизу и сбоку, стал не величественной и даже не трагической, а чуть ли не комической фигурой.
Аркадий Гордин. Фото: архив
Николай не оправдал его ожиданий.
В нем оказалось гораздо больше от прапорщика, чем от Петра Великого. Попытки договариваться о конструктивных шагах с высшей властью на поверку вышли столь же провальными, как и попытки реформаторов договариваться между собой ради мятежа, способного эту власть переменить.
Общество также не оправдало его ожиданий. Оказалось, рыночный спрос на серьезную историческую литературу («Историю Пугачевского бунта»), способную объяснить суть некоторых российских проблем, столь мал, что даже не компенсирует ни финансовых инвестиций издателя, ни творческих вложений автора.
Не оправдал его ожиданий и важнейший образец реформаторства на Руси — пример Петра Великого. То, что делал в свое время этот государь, вряд ли можно было подать в качестве образца для новых государственных акторов, действующих в иную эпоху и пытающихся решить иные задачи.
Николай I и Александр Пушкин
Впрочем, и зарубежные примеры, с точки зрения Пушкина, были, скорее всего, не оптимальны. Французская пламенная революционность обернулась королем-буржуа, гуляющим с зонтиком под мышкой. Английский экономический прогресс породил небывалые тяготы для несчастных фабричных работников. А американская демократия сочеталась с отвратительным цинизмом и тиранством.
В общем, сислиб Александр Пушкин, выйдя за пределы площади, как пространства для мятежа, быстро попал в тупик. Он отверг путь заговора как благородное заблуждение, не соотнесенное с реальным движением вещей, но не нашел и никакого другого пути, с этим движением соотносящегося. Что ему оставалось? Только гибель. «Он погиб не в борьбе с самодержавием и «светской чернью», — пишет Гордин. — Он погиб в борьбе с русской историей, ход которой пытался изменить».
Безнадежна ли наша история?
Впрочем, так ли уж безнадежна русская история? Среди многих томов, написанных Гординым, есть опубликованная в 1989 году книга «Право на поединок» — отнюдь не самая известная даже среди почитателей его трудов. Формально главным героем этого «Романа в документах и рассуждениях» опять же является Пушкин, хотя Александр Сергеевич временами теряется на его страницах, уступая место другим персонажам пушкинской эпохи — тем, о которых в 1980-е годы не принято было подробно рассказывать массовому советскому читателю. Мне, например, эта книга открыла тогда одного из выдающихся российских реформаторов (по сей день мало известного широкой публике) графа Павла Дмитриевича Киселева, которого Пушкин признавал самым замечательным из русских государственных людей.
При определенном стечении обстоятельств Киселев мог бы, наверное, оказаться на Сенатской площади. Но, к счастью, не оказался. А ведь еще в августе 1816 года флигель-адъютант Киселев подал императору Александру I записку, которая имела название «О постепенном уничтожении рабства в России». И много лет спустя, уже при императоре Николае I, генерал Киселев осуществил в оккупированных Россией Дунайских княжествах преобразования (отмена крепостного права, поощрение свободной торговли, введение эффективной системы налогообложения), которые являлись умеренным вариантом реформ, декларированных диктатором Сергеем Трубецким в канун 14 декабря 1825-го.
При другом стечении обстоятельств Павла Дмитриевича могла бы, наверное, постичь судьба Александра Сергеевича — полный жизненный тупик, разочарование в своих прошлых взглядах, утрата интереса к жизни. Но, к счастью, и эта судьба его миновала. Граф Киселев не только добился успеха в Дунайских княжествах, но и оказался востребован в России при Николае I как крупный государственный деятель. Он был не только министром государственных имуществ, преобразовавшим жизнь государственных крестьян, но в то же время еще и близким доверенным лицом императора, создававшим на протяжении ряда лет теоретическую базу для отмены крепостного права в отношении крестьян частновладельческих.
Император Николай I на Сенатской площади, 14 декабря 1825 года
Киселеву, правда, не довелось стать реформатором, вошедшим в историю России. Нерешительный Николай I на великие реформы так и не решился. Труды Павла Дмитриевича остались в основном в деловых бумагах. Но вскоре после смерти Николая Павловича его сын Александр II решительно взялся за преобразования и сделал то, что давно уже вызревало в умах декабристов, Пушкина, Киселева. Великие реформы включали отмену крепостного права и земельные преобразования. Любопытно, что ключевой фигурой в кружке государственных деятелей, добившихся отмены рабства, был племянник Киселева Николай Милютин.
Реформаторы смогли все же одержать победу над русской историей. Причем победа была одержана не на площади с оружием в руках, а в длинных коридорах власти с пером и бумагой. Достижение Николая Алексеевича Милютина, как и его брата, генерала Дмитрия Милютина, осуществившего чуть позже радикальную военную реформу, Гордин справедливо назвал в одной из своих статей великим подвигом бюрократов. Бюрократов, дождавшихся своего времени, умело договорившихся как с высшей властью, так и с обществом, а главное — сосредоточивших силы именно там, где оказалось возможным реально добиться реформаторского успеха, зажав в кулак «души прекрасные порывы» ради достижения практического результата.
Смеешь выйти на площадь?
Конечно, мы ценим в нашей истории не только практический результат, но и «души прекрасные порывы», без которых, наверное, никогда ничего не менялось бы. Старый вопрос Александра Галича — «Смеешь выйти на площадь в тот назначенный час?» — по-прежнему актуален. И потому двухсотлетие восстания на Сенатской — значимая дата декабря 2025 года. Но еще про одну дату этого месяца надо обязательно сказать в завершение статьи. 23 декабря 2025 года исполняется девяносто лет главному редактору петербургского журнала «Звезда» Якову Аркадьевичу Гордину, без выдающихся научных трудов которого мы многого бы не знали о нашем прошлом.