Угон.

Поэтому лучше пояснить, в чем разница.

Итак, депортации — это насильственные миграции, то есть перемещения значительных масс людей, предпринятые государством по отношению к своим или чужим гражданам способами принуждения. Их критериями, то есть специфическими особенностями как репрессий, являются следующие четыре.

• Во-первых — их административный, то есть внесудебный характер: инициатива их осуществления могла исходить от карательных или партийных органов, реже от исполнительных или военных, но практически всегда оформлялась через решения Совнаркома, Совмина или Госкомитета обороны. Решения о депортациях принимались, как правило, руководителями партии и правительства, по инициативе органов ОГПУ-НКВД-КГБ, а иногда и ряда других ведомств. Это ставит депортации вне компетенции и вне правового поля советского судопроизводства (как и вне международного и союзного законодательства о военнопленных), и резко отличает «Архипелаг спецпоселений», то есть систему расселения депортированных, от системы исправительно-трудовых лагерей и колоний («Архипелаг ГУЛАГ»), как и от системы лагерей для военнопленных и интернированных («Архипелаг ГУПВИ»). Насильственный характер отделяет депортации и от так называемого планового переселения, то есть трудовых миграций.
• Во-вторых, списочность, или, точнее, контингентность: депортации как репрессии направлены не на конкретное лицо, не на индивидуального гражданина с именем, отчеством и фамилией, а на целую группу лиц, подчас весьма многочисленную и отвечающую заданным сверху критериям (например, «кулаки» или «чеченцы»). Если депортации подвергается или обречена не часть соответствующего контингента, а весь этот контингент целиком, то такую депортацию называют тотальной (так называемые «наказанные народы»).
• И, наконец, третьей и четвертой специфическими особенностями депортаций как репрессий являются их географичность и шоковость, то есть явственная установка на вырывание масс людей из их устоявшейся и привычной среды обитания, их перемещение и помещение в новую, непривычную и нередко рискованную для их выживания среду. При этом места вселения отстоят от мест выселения подчас на многие тысячи километров. Уже одно только массовое перемещение депортированных в пространстве — на необъятных советских просторах — объединяет проблематику принудительных миграций с исследованиями «классических» миграций и придает ей априори географический характер.

Движущими мотивами применения депортаций как репрессий являются политические и прагматические факторы, точнее — то или иное их сочетание. Политические мотивы — предотвращать восстания, рассекать недовольство, ослаблять или гасить протест, избавляться от неугодных или создающих риски, приводить к искомой гомогенности районы выселения или, реже, вселения и т.д. — чаще всего бывают приоритетными. Но и роль экономического фактора огромна, и со временем, как правило, она затмевает первоначальный политический импульс: дешевая (а еще лучше — бесплатная, точнее, почти бесплатная) рабочая сила, переброшенная, по усмотрению субъекта депортации, в нужное для него место и время. «Социальный инжиниринг» по-диктаторски!

Основной единицей, или ячейкой, депортационной политики СССР являлись «депортационные операции». Это выселение фиксированного контингента людей, осуществляемое в фиксированные сроки и на фиксированных территориях выселения и вселения, насильственным (при непосредственном применения силы) или принудительным (под угрозой ее применения) путем и по заранее разработанному сценарию, или плану. Как правило, этот сценарий оформлен в официальные нормативные акты государственных или партийных инстанций (законы, указы, директивы, постановления, приказы, распоряжения и др.). Депортационная операция может включать в себя как различные внутренние этапы (например, так называемую фазу «первых эшелонов», то есть депортацию основной массы контингента, и последующие действия по дополнительному выявлению или поиску лиц, не охваченных первой волной или уклоняющихся от депортации), так и некоторые сопутствующие действия, не требующие физического контакта с депортируемым контингентом, но являющиеся составной частью операции как политического инструмента (например, административно-территориальные и топонимические репрессии).

Совокупность выделенных единичных операций часто поддается смысловой группировке по различным содержательным признакам, но в первую очередь — по признаку контингента: скажем, все разновременные депортации кулаков или все депортации немцев и т.д. Такие группировки, по существу, представляют собой операции более высокого уровня, а именно «депортационные кампании», то есть сквозные единства единичных депортационных операций, объединенных общностью депортируемого контингента, но нередко разнесенных во времени и в пространстве. Примерами могут послужить такие депортационные кампании, как «кулацкая ссылка» или «превентивная депортация советских немцев», осуществлявшиеся, соответственно, в 1930–1934 и 1941–1942?гг., состоявшие каждая из целой серии депортационных операций и растянувшиеся в общей сложности на долгие годы и месяцы и охватившие не один компактный ареал страны, а сразу несколько разных.

В свое время мы выявили порядка 130 депортационных операций и более 50 депортационных кампаний (см. сноску 2). Крупнейшими из числа тех, что проводились внутри страны, были так называемая «кулацкая ссылка» 1930–1931 гг., захватившая примерно 2,2 млн чел., относящихся к социальному контингенту «кулаки и члены их семей», и депортация советских немцев 1941–1942 гг. (национальный контингент), поднявшая с мест около 1,2 млн человек (без учета повторных депортаций и так называемых «трудармейцев»).

Впервые выражение «остарбайтер» (буквально: восточный рабочий) встречается в приказе Гиммлера от 20 февраля 1942 года. В официальном немецком понимании, это гражданские рабочие из «старых советских областей», то есть с территории СССР, какой она была до 22 июня 1941 года, включая и западные белорусские и украинские земли, но без Белостокской и Львовской областей (Галиции), Литвы, Латвии, Эстонии, а также Молдавии и Северной Буковины.

В рейхе, согласно приказу Гиммлера, их ждал несладкий режим, в частности, строжайшая изоляция и от немецкого населения, и от других иностранных рабочих, и от собственных земляков-военнопленных. Использовать их на производстве разрешалось исключительно рабочими колоннами (в сельском хозяйстве — и далеко не сразу — их использование поодиночке вынужденно допускалось), содержать по возможности в огороженных лагерях, каковые надлежало охранять тщательно и неусыпно. Покидать лагерь можно было исключительно по производственной надобности, все свободное время — внутри лагеря, и лишь в качестве большой привилегии и поощрения предусматривались увольнительные в пределах местного полицейского участка на выходной день (контрольный срок — 21 час).

Определяющими были строжайший и неустанный контроль и надзор, а также система штрафных санкций за трудовые или политические проступки — вплоть до отправки на несколько недель в исправительно-трудовой лагерь. Более серьезные нарушения — побег, воровство или саботаж — наказывались помещением в штрафной или концентрационный лагерь. А в отдельных случаях и «спецобращением», то есть попросту смертной казнью: например, за половые контакты с немецкой женщиной — казнь для партнера и концлагерь для партнерши.

Неизменными же противниками любых послаблений «большевикам» выступали НСДАП и РСХА. Но им пришлось уступить после того, как Шпеер в апреле 1942 года привлек на свою сторону Гитлера: были отменены заграждения из колючей проволоки, выделены часы для прогулок внутри лагеря (группами, во главе с немцем), переиначены рационы (стало больше хлеба, но меньше мяса), повышена оплата, предусмотрены бригадиры (впрочем, и шпионы тоже) из среды самих остарбайтеров. Душу гестапо отвело на том, что существенно устрожалось — вплоть до смертной казни! — наказание и за не столь значительные проступки (например, за непокорство).

13 ноября 1943 года политико-бытовой пресс, своей несправедливостью давивший на каждого остарбайтера, вновь был ослаблен. Те, кто примерно себя вел и показывал хорошие трудовые достижения, получал в качестве награды право раз в неделю выходить из зоны; но посещения кино и ресторанов были по-прежнему запрещены. В очередной раз условия трудоиспользования остарбайтеров были изменены в марте 1944 года, когда в вопросах зарплаты и условий содержания остовцев впервые уравняли с другими иностранными рабочими.

Общепринятым считается, что советские остарбайтеры впервые попали в рейх весной 1942 года. Это, однако, справедливо лишь применительно к массовым транспортам. В любом случае дату начала организованной вербовки советских гражданских рабочих в рейх придется передвинуть по крайней мере на несколько месяцев назад. Так, доподлинно известно, что первая партия как бы откомандированных донецких горняков-откатчиков (общим числом в тысячу человек или чуть больше) прибыла в Рур еще на стыке ноября и декабря 1941 года, а первые поезда с квалифицированными гражданскими рабочими отправились из Сталино и из Харькова самое позднее во второй половине января 1942 года. В феврале «взялись за дело» и румынские оккупационные власти: в Приднестровье (Транснистрии) для отправки в Королевство было подготовлено 60 тыс. рабочих.

21 марта 1942 года фюрер ввел специальный пост Генерального уполномоченного по трудоиспользованию и назначил на эту должность 47-летнего гауляйтера Тюрингии Фритца Заукеля, подчинив его непосредственно Герингу как Главноуполномоченному по Четырехлетнему плану. С фанатической энергией и вместе с тем гибкостью принялся Заукель за поставленную перед ним неразрешимую задачу: повышать интенсивность и эффективность вербовки и трудоиспользования иностранцев и — одновременно — блюсти политические и идеологические устои национал-социализма. Истории известны четыре мощные попытки «окончательного» решения вопроса с рабочей силой в рейхе — так называемые программы Заукеля. Первая — началась в апреле 1942 года и закончилась приблизительно в сентябре, вторая — началась сразу же вслед за первой, в сентябре 1942 года, и закончилась в январе 1943, третья и четвертая рассчитывались каждая на год и пришлись на 1943 и 1944 годы.

Но ни окончательного, ни хотя бы промежуточного решения вопроса трудового баланса не находилось: чем больше их поставлялось в рейх, тем больше их требовалось. Молох военной экономики нацизма был ненасытен…

Первая же программа Заукеля вместо запланированных 1,6 дала 1,8 млн рабочих рук. Вербовке подлежали как мужчины, так и женщины в возрасте от 17 до 35 лет, а общая доля изъятого таким образом населения оценивалась примерно в 7% от общей ее численности. Во всяком случае, серединой апреля 1942 года можно подвести черту под тем, что и по сей день достаточно неопределенно и бездоказательно именуется «добровольной вербовкой». Все те, кто попал в Германию позже, включая и вероятных добровольцев, вербовались принудительно, интересоваться их личным мнением и волей уже перестали.

Так, вербовочные комиссии Ровно, Щепетовки, Сталино и Харькова работали преимущественно на «заказчиков» из Нижней Саксонии.

Во время регистрации кое-кто был вынужден — или счел за благо — поменять свою идентичность: чтобы скрыть подлинную фамилию, принадлежность к партии или национальность, в особенности еврейскую (при репатриации деконспирировалось более 10 тысяч остарбайтеров-евреев). При этом высоко «котировались» фамилии польские и украинские.

В масштабе человеческой судьбы «вербовка» и отправка в Германию в большинстве случаев происходила драматически, если не сказать трагически. В городах намеченных к отправке людей вызывали повестками в арбайтсамты. В то же время людей ловили, как собак: устраивали облавы — хватали на рынке, на улице, в кино, даже в церкви! В сельской местности за вербовку отвечали сельские старосты и полицаи. А те уж старались как могли. Редкое свидетельство остарбайтеров обходилось без описания зверств и жестокостей, которыми они потчевали соотечественников. Приблизительно в каждом четвертом случае будущие жертвы были предупреждены о выселении заранее — по крайней мере, за несколько дней, неделю, иногда и за больший срок. Почти каждого пятого предупредили за день-два. В случае неявки расстрелом или повешением угрожали при этом главе семьи. Нередко вместо скрывающегося кандидата забирали кого-нибудь из его младших братьев или сестер. До ближайшей железнодорожной станции их доставляли иногда на грузовиках, иногда подводами, но с 1943 года чаще пешком, в любую погоду, нередко на десятки и сотни километров, «растянутые» на сутки или несколько дней.

Как правило, в пути была всего одна остановка (чаще всего — неподалеку от польской границы), с выдачей пищи, иногда — с дезинфекцией или помывкой в бане. Большинство не погибло только благодаря сухарям и другим скудным домашним припасам. Немцы же кормили — если вообще кормили — очень плохо. Охрана эшелонов обеспечивалась специальными частями транспортного сопровождения, но 30 марта 1942 года, когда поток транспортов с остарбайтерами резко возрос, ОКХ согласился на использование наряду с ними и обычных воинских частей.

В Германии же восточных рабочих «ждали» повсюду: локальным или выборочным применение их принудительного труда в рейхе не назовешь. В дулагах же формировались рабочие команды. Без лишних церемоний женщин отделяли от мужчин, старых от молодых (но для семейных могли сделать и исключение), разлучали односельчан, рушили стихийно сложившиеся «землячества» (а люди, особенно подростки, предчувствуя, как тяжело будет в неволе поодиночке, инстинктивно тянулись друг к другу, искали взаимного покровительства, поддержки).

В рабочих лагерях, на ненавистной чужбине обрушивалось разом все — и потеря близких, и голод, и нескончаемое унижение. Каждый, наверное, вынашивал в такие минуты план какой-нибудь мести или, по крайней мере, побега. Но планы, как правило, дилетантские. Вот, для примера, «план» 18-летнего Василия Баранова, неделю с небольшим как попавшего в Германию: «…В воскресенье уйти на станцию, узнать эшелон, отправляющийся в Польшу, забраться в уголь и ехать до тех пор, сколько хватит терпения… Ведь чего бояться, тем более что К. может разговаривать по-немецки. Но только плохо, что у нас нет уже продуктов, но это не важно, так как поездом мы долго ехать не будем, нам бы проехать Польшу» (см. сноску 4).

Днем позже В. Баранов встретился с земляком, который с высоты своего полуторагодичного опыта пребывания в Германии и двух неудачных побегов уверял его, что «…удрать абсолютно нельзя!» (см. сноску 5). Он имел в виду то, что бежать, может быть, и можно, а вот добежать — нельзя, нечего и надеяться.

Побег же, в силу своей бесперспективности, мог только ухудшить положение. Как правило, пойманными беглецами занималось гестапо. В лучшем случае — и на первый раз — подобные затеи оканчивались жестоким битьем и тем же самым лагерем, откуда человек бежал (что оказывало определенное впечатление на еще не бежавших), но очень часто — двумя месяцами в исправительно-трудовом или в штрафном лагере (особенно при повторном побеге). Если же во время побега были совершены какие-то преступления, беглеца, вероятней всего, ждал совсем другой лагерь — концентрационный, откуда обратной дороги, скорее всего, не предвиделось (см. сноску 6).

Если принять в расчет ежемесячную смертность в 0,8–1,2% как достаточно устойчивую величину, то суммарную смертность среди остарбайтеров следовало бы приблизительно оценить, с поправкой на массированные бомбардировки в последующем, как минимум в 80–100 тыс. человек. Кроме того — около 150 тыс. «возвратников», то есть нетрудоспособных или доведенных до состояния нетрудоспособности людей, возвращенных в течение 1942–1943 гг. в СССР.

Остарбайтеры как крупнейший советский контингент в Германии

Советская сторона, в отличие от немецкой, трактовала понятие «остарбайтер» куда шире и включала в него и тех, кого угнали в Германию из районов, аннексированных СССР в 1939–1940?гг., и немалочисленных беженцев-коллаборантов с домочадцами и др. В качестве альтернативы или синонима в ходу и русифицированная адаптация термина — «остовцы», реже «осты».

Немецкому пониманию приблизительно соответствовал неофициальный советский репатриационный термин «восточники», или «остарбайтеры-восточники». Таких в Германии было порядка 3,2 млн чел.

Соответственно, термином «западники» или «остарбайтеры-западники» обозначались жители территорий, аннексированных СССР в соответствии с пактом Молотова–Риббентропа. Их тоже вербовали и вывозили в Германию, но это происходило совершенно иначе, чем с «восточниками», и к тому же далеко не единообразным образом. Так, жители каждой из прибалтийских стран составляли особый контингент, тогда как жители Западной Украины и Западной Белоруссии учитывались в составе тех бывших польских территориальных единиц, к которым были присоединены их земли (главным образом, генерал-губернаторство и отдельный округ Галиция). «Западников» в Германии насчитывалось порядка 0,85 млн.

С остарбайтерами слились, особенно в репатриационной статистике, еще две группы советских граждан. «Беженцы» и «эвакуированные» — это советские гражданские лица, устремившиеся в Германию вслед за отступающим вермахтом (точнее, перед ним). Беженцами в основном были люди, так или иначе сотрудничавшие с немецкой администрацией и по этой причине не питавшие иллюзий относительно своей будущности после восстановления советской власти. Их устремление в Германию было совершенно сознательным и добровольным. Эвакуированных же, напротив, увозили в еще большей степени насильно, чем классических «остарбайтеров», очищая тем самым оставляемую противнику территорию от населения, которое, в ином случае, могло бы быть использовано против немцев.

Несмотря на принципиальнейшую разницу между ними, беженцы и эвакуированные в отчетах и донесениях проходят как единый контингент. Регулярная статистика этого контингента практически не велась, а те данные, которые проскальзывали в различных донесениях, не разработаны и не обобщены. Большая часть беженцев и эвакуированных не проходила и по статистике служб труда на оккупированных территориях, и нередко их трудовая регистрация и вербовка, равно как и трудоиспользование происходили уже непосредственно на территории рейха.

Тем не менее общая огрубленная оценка этой категории достигших рейха советских граждан — около 1 млн чел (см. сноску 7).

В таком случае общее число советских граждан — остарбайтеров и так или иначе ассоциирующихся с ними лиц — составляет 5,05 млн чел. Это крупнейшая депортационная кампания в истории СССР, осуществленная усилиями Третьего рейха. Она превышает даже кампанию послевоенной репатриации советских граждан.

Остарбайтеры составляют примерно 60% от 8,7 млн советских граждан, так или иначе оказавшихся в рейхе за годы войны. Остальные это — военнопленные, советские немцы (фольксдойче) и финны-ингерманландцы, а также гражданские лица, интернированные в Германии 22 июня 1941 года.

Остарбайтеры как репатрианты

Итак, 8,7 млн советских граждан пересекли западные границы СССР и оказались на чужбине в Европе, главным образом в Германии, но частично в Румынии или Финляндии. Какою была роза судеб такого огромного их числа?

2,1 млн, или почти каждый четвертый, на чужбине погиб или умер. Судьба остальных так и крутится вокруг слова «репатриация».

• Во-первых, это «невозвращенцы» (их около 700 тыс. чел.) — те, кто сознательно уклонился от услуг советских репатриантских миссий, имея основательные опасения этого бояться из-за своего сотрудничества с немцами на родине.
• Во-вторых, это остарбайтеры-«возвратники» (около 150 тысяч) — это те, кого «репатриировали» сами немцы. Это остовцы, ставшие в Германии нетрудоспособными или приехавшие, уже будучи таковыми еще во время плановой вербовки: лишние рты рейху были не нужны.

Ну а все остальные — 5,75 млн чел. — это те, кого вернула на родину советская власть, при этом 5,35 млн — с помощью специальных органов репатриации, а еще 400 тысяч — без таковой помощи: сами. Среди представленных в статистике 5,35 млн 3,53 — это гражданские лица и 1,82 млн — военнопленные. Иными словами, в западном направлении границу пересекло 5,2 млн советских гражданских лиц, а в обратном направлении — лишь 4,1 млн, остальные или погибли, или остались на Западе (см. сноску 8).

Остовцев-репатриантов на родине ждали не только общесоветские трудности, например, голод 1945–1946 годов, но и свои, «общеконтингентские»: стигма пособников врага и негласный второй сорт гражданского бытия, чуть менее болезненный на селе, чем в городе. Впрочем, об этом следует написать отдельно и особо…