(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».
Среди социальных механизмов интеграции общества особое место занимает комплекс «гордости за страну» или удовлетворение тем, что человек живет в этой стране, принадлежит ей. Гордость за страну — эмоциональное выражение самоуважения, возникающее при отождествлении себя, отдельного индивида, со своей страной.
Воображаемая «реальность»
Гордость такого рода соединяет множество разных представлений. Величие своей страны может обосновываться героической историей военных завоеваний; развитием технологии и науки; культурным наследием; единственно правильной религией или огромностью территории и многочисленностью проживающего там населения; обладанием ядерным оружием и угрозой его применения в отношении «врагов»; самим фактом противостояния врагам. Социальная функция ее идентична в разных обществах — это легитимация существующей системы институтов в стране и права господства для элиты, признаваемой большинством населения.
Речь идет не об «объективной» оценке авторитета этой страны среди других государств, а о том воображаемом образе, который складывается у индивида (населения) под влиянием внешних воздействий — институтов образования, политики, пропаганды, армии и т.п. Об адекватности этого образа судить нельзя, ибо мера его реальности и значимости будет разной в разных государствах с различными политическими системами, культурой, уровнем экономического развития, численностью населения. Гордость такого рода — это внутренняя мера удовлетворенности собой при воображаемом сравнении себя с людьми из других стран. Ее основа — растворение своего «я» в общем единстве, возвышающем субъекта сознанием причастности к силам, несоизмеримым с самим собой, над которыми человек не властен, но как бы к ним причастен. Сам момент идентификации с этим образом страны ситуативно снимает проблемы и комплексы частной жизни, ее заботы, удачи или неудачи в повседневной жизни. Гордость за страну — один из механизмов перехода сознания на другой уровень реальности, который философы называют трансцендентальным, а социологи — ценностным, областью символов и веры.
Безусловно, американскому, британскому или германскому обществу есть, за что себя уважать — скажем, за качество социальных институтов, действующую демократию, правовое государство, свободу личности, за высокий уровень жизни, экономические достижения, политическое влияние страны в мире. (И это так, несмотря на все реальные серьезные проблемы и конфликты внутренней жизни в этих странах.) Перечисленные здесь мотивы — не единственные и даже не обязательные критерии национальной гордости. В каждой культуре свои собственные основания и факторы коллективного самоуважения. Реальные достижения страны могут по-разному оцениваться внутри и вне ее, что не мешает населению гордиться собой. Как писал Маяковский,
«у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». У нынешних русских, китайцев и других — тоже своя, хотя качество их жизни несопоставимо с европейским.
Вопрос об адекватности гордости вообще не стоит в ходе научных исследований — антропологических, психологических или социологических. Можно говорить лишь об интенсивности подобных представлений. Воображаемый мир обывателя не менее реален в своем роде, чем объективные данные и показатели межстрановых различий, которыми пользуются международные организации, политики и ученые. Поэтому интересной задачей для анализа становятся ситуации резкого расхождения между объективным положением страны и динамикой показателей гордости у населения, как это имеет место в России.
Показатели гордости всегда были достаточно высоки, но в последнее годы они достигли максимума за все время социологических исследований «Левада-центра»* (при снижении альтернативных ответов — «не горжусь») (табл. 1).
таблица 1
В среднем за все годы социологического мониторинга соотношение «гордящихся» тем, что они являются «гражданами России» или «живут в России», и не обнаруживающих в себе подобных чувств, составляет 2:1 (60%:28%). Такое распределение отражает доминирование идеологических установок в структуре коллективной идентификации, высокий вес гордости в ряду других стереотипных оценок морального и социально-психологического состояния людей.
Чем гордится коллектив…
«Левада-центр» на протяжении более 30 лет измеряет тонус российского общества, задавая вопросы о том, какие чувства испытывают люди в текущий момент. Для этого используется большой список различных диагностических «чувств» (надежда, свобода, гордость за народ, отчаяние, усталость, растерянность, стыд, озлобленность, обида и другие, всего 17 вариантов ответа). В условиях России вопрос о чувствах (в отличие от лобовых, «политических», вопросов) не вызывает настороженности респондента, а сама длительность таких замеров позволяет отслеживать колебания удовлетворенности или напряжений в обществе, представляя своего рода кардиограмму массового сознания (см. сноску 1). Реакции опрошенных поддаются обобщению и могут быть представлены в виде трех агрегированных типов массовых настроений: удовлетворенности, довольства своей жизнью; ресентимента; астеническо-депрессивного комплекса (граф. 1).
График 1
Какие чувства, на ваш взгляд, окрепли в последнее время среди окружающих вас людей?
Суммарная масса негативных — депрессивных и ресентиментных — настроений в ответах преобладала над позитивными ответами (синяя линия на граф. 1) на всем протяжении постсоветского периода. Максимумом негативных настроений отмечены кризисный (после дефолта августа 1998-го) 1999 год и пандемия ковида. На их фоне выделяются короткие всплески (в августе 2008 года — война с Грузией, чемпионат по футболу-2018 и снятие санитарных ограничений) и продолжительный период
2022–2025 годов — СВО, резко поднявшая показатели удовлетворения, надежды, свободы и гордости. Если же взять для рассмотрения вариант сравнения только двух альтернативных оценок настроений окружающих — «гордость за народ» и «обида за народ», то мы получаем еще более выразительную картину динамики гордости (граф. 2).
График 2
За весь двадцатилетний период 1989–2010 годов доля ответов «гордость за свой народ» в общей структуре мнений об окружающих не превышала 2–5%. Первый заметный всплеск этого показателя пришелся на момент проведения в России чемпионата мира по футболу, но пандемия опустила его почти до прежнего уровня. Второй, и гораздо более значительный, подъем приходится на время СВО (при сохранении на прежнем уровне негативных показателей).
Но чем, собственно, гордятся россияне? Возьмем для сравнения лишь один параметр: наиболее интенсивное выражение гордости — доля ответов «очень горжусь» (табл. 2).
таблица 2
Главными основаниями для гордости у россиян будут символические значения великого прошлого (со всеми мифами и исключениями исторических фактов и событий), культура XIX века, с одной стороны, и достижения в настоящем (спорт, политика, армия), с другой. Особенно в этом ряду выделяются две позиции — рост авторитета армии и усиление влияния России в мире после 2014 года, меняющие композицию мифов и идеологем «Великой державы».
Ни нынешняя экономика или наука, ни успехи в обеспечении справедливости или деятельности «социального государства» не давали повода для особого удовлетворения (взлет в этом контексте «экономики» в 2025 году может объясняться чрезвычайными условиями СВО, массированной пропагандой и действием тотальной цензуры, мобилизующей массовую поддержку власти и изоляцию ее критиков и оппонентов).
Интересно в этой связи резкое повышение значений гордости за развитие «путинской демократии» в 2025 году. Оно раскрывает сущность понимания демократии массовым сознанием в России: демократия — это улучшение материальной обеспеченности и качества жизни населения (мнение, что главный критерий в определениях демократии — не «правовое государство» и уже тем более не «участие населения в политике», а «высокий жизненный уровень» разделяют 87% респондентов).
С весны 2022 года изменилась не только эмоциональная атмосфера в российском обществе (см. сноску 2), но и выросли показатели доверия всем институтам власти и их поддержки (граф. 3).
график 3
На протяжении 23 лет этот вопрос о потенциях правительства задавался 147 раз, но для краткости здесь (в граф. 3) даны только опросы, проведенные в осенние месяцы — либо в сентябре, либо в октябре каждого года (кроме последнего замера в июне 2025 года).
До СВО соотношение мнений «да/нет» в среднем за 2002–2021 годы составляло 36%/51%; после начала СВО — 60%/30%. (Единственный до спецоперации момент преобладания уверенности в успехах правительства приходится на осень 2008 года — завершение «маленькой победоносной войны» с Грузией.)
Табу на стыд
Несмотря на очевидный рост веры населения власти после весны 2022 года (причем всем институтам — президенту, Госдуме, Совету Федерации, губернаторам и прочим), парадоксальным образом сохраняется глубокая неудовлетворенность функционированием государства. Такие мнения вытеснены в сферу как бы коллективного бессознательного, а точнее — в сферу публично табуированных мыслей и претензий, но они никуда не деваются.
Неудовлетворенность вызвана хроническим разочарованием людей от не-исполнения тех ожиданий, которые порождает само государство со своей патерналистской демагогией «заботы о народе».
Эта идеология является условием легитимности власти, а вера в нее — ресурсом массового терпения, включая отношение к административному и полицейскому произволу.
«Политики много говорят, но мало делают» — так думают 76% опрошенных, не согласны с ними лишь 11% (июнь 2025). В том же опросе 66% респондентов полагают, что усиливается «конфликт между простыми людьми и теми, кто наверху». Доля людей, которые согласны с тем, что «руководство страны не заботит то, что думают о нем такие люди, как сам респондент», увеличилась с 54% (2014 год) до 61% (2025 год). Мнения, что «деятельность госчиновников подчинена их собственным меркантильным интересам, а не направлена на службу обычным людям», разделяют от 67% (2014 год) до 55% (2025 год).
Примерно на том же уровне (но с тем же снижением) сохраняется массовая убежденность в тотальной коррумпированности власти (такие ответы за тот же период 2014–2025 гг. дают от 61 до 55%). В судах нельзя добиться справедливости, оплата труда не соответствует квалификации и интенсивности работника и многое другое в том же роде. Однако все эти представления табуируются — показатели «стыда за страну» резко снизились в 2014 году и остаются на том же уровне до настоящего времени (табл. 3).
таблица 3
Раздвоенность такого рода, многократно описанная, вызывает систематическое внутреннее напряжение, чувство постоянного (но подавляемого) раздражения, разочарования, бессилия, растерянности, депрессии (состояние, которое психологи называют «фрустрацией»). Невозможность удовлетворения, реализации желаемого требует оправдания собственной несостоятельности, для которой коллективное сознание, состоящее из мнений окружающих респондента людей и содержания официальной пропаганды, всегда готовы предложить объяснения, приемлемые для «обычного человека». Суть их сводится к утверждениям — «все такие», «такова жизнь», «это нормально» (позиция населения) или к указаниям на внешние препятствия или действия враждебных сил, заглушающие остроту сознания собственной недееспособности или неполноценности, комплекс переживаний неудачника (позиция власти).
Нет общества без проблем, внутренних напряжений и конфликтов. Вопрос лишь в том, какими институциональными средствами они решаются.
Коллективная идентичность российского общества характеризуется принципиальной противоречивостью, неустранимой двойственностью отношения людей к себе, к значимым другим, к государству и власти.
Выше всего российское массовое сознание ценит периоды, когда цинизм власти и тотальная коррупция допускают относительно спокойное частное существование обывателя при условии демонстрации им лояльности власти; когда репрессии теряют свой иррациональный тотальный характер и сосредоточиваются на сравнительно небольших категориях населения, руководствующихся своими групповыми ценностями и идеальными представлениями — о свободе, демократии, правовом государстве, культуре.
Такие состояния (брежневский застой, нынешний период) не означают, что все в стране хорошо, что напряжение и конфликты исчезли. Напротив, сохраняются два типа убежденности, характерные для значительной части населения, примерно равные по свое величине: «жить трудно, но можно терпеть» и «жить можно, все не так плохо». Да, «общество-государство» устроено несправедливо, да, общие блага (медицина, образование, социальная защищенность и т.п.) принадлежат прежде всего тем, у кого есть власть, — чиновникам, политикам, богатым, беспринципным и бессовестным людям, в судах добиться правды обычному человеку невозможно и прочее, но изменить этот порядок мы не в силах. Да, государство должно снижать социальное неравенство, обеспечивать людей работой, жильем, гарантировать им приличный уровень и качество жизни, поддерживать слабых, но оно этого не делает или делает вид, что делает достаточно много.
Закон обманутых надежд
Интересный вопрос, редко возникающий: если изменить ничего нельзя, то тогда откуда берутся сами подобные представления о том, что жизнь может быть лучше или более справедливо устроенной? Обычными основаниями или источниками таких представлений в советском обществе являлись идеализированные представления о жизни на Западе, в «нормальных странах», проникающие сквозь дыры в информационном заборе, и реакция на них власти, обещавшей такое же изобилие при коммунизме в светлом будущем. На этих ожиданиях строилась вся идеология патерналистского государства («социализм»), сохранившаяся до сих пор в демагогии нынешней социальной политики, обещаниях реализации нацпроектов и т.п.
Если заверения власти в ее озабоченности благополучием народа и его «сбережением» выглядят не столь убедительными, то другим способом успокоить народ становится политика дискредитации самого Запада (как источника ценностных представлений) и тех российских политиков, которые в 1990-е годы обещали быстрое превращение России в «такую же процветающую страну, как и другие европейские страны». Крах этих малообоснованных иллюзий не просто реанимировал все прежние комплексы советского времени, но и многократно усилил их (в соответствии с законом обманутых надежд).
Неудача «транзита» — очередных усилий модернизации России, становления свободного, мирного, с высоким качеством жизни общества — стала причиной стойкого, но подавляемого травматического опыта у основной массы населения.
С точки зрения социолога, это не частный феномен, а проявление принципиальной структуры российской коллективной идентичности.
Симптомами появления таких навязчивых, повторяющихся представлений и переживаний являются апатия, хроническая тревожность, в ряде случае — проявление внутренней и внешней агрессии («компульсивного поведения» на языке психоанализа). Это не статические состояния, а действие социальных и культурных механизмов (одобряемых обществом ментальных ходов), переводящих накопленное напряжение в нечто иное — воображаемое пространство, где индивид, теряя свои личные психологические проблемы и трудности, растворяется в коллективной общности — «народе», «мы», «стране». Это производит неожиданный эффект. Как пишет замечательный аналитик Карен Хорни, возникает воображаемый идеализированный образ «другого себя», другого «я». Он выстроен из зеркально перевернутых недостатков и комплексов ущербности, присущих реальному «я», но уже в совершенно иной тональности — фантазийно осуществленных желаний и потребностей, демонстрации превосходства над источником или предметом зависти и внутреннего унижения от сравнения себя с ним. Фрустрация обиженного превращается в коллективный образ победительного субъекта, носителя силы, справедливости, авторитета, права требовать от других «понимания», то есть уважения и подчинения.
Фото: Светлана Виданова
Когда мы говорим о состоянии конкретного человека, неспособного уже справиться с раздирающими его претензиями и низкой самооценкой, мы говорим о неврозе, то есть о крайней степени болезненных проявлений, с которыми человек сам по себе справиться уже не может. Но когда такие процессы фиксируются на уровне общественного мнения, то речь уже идет о структуре коллективной идентичности, то есть совокупности социокультурных «переводов» травматических конфликтов в действия по самоидеализации и самовозвеличиванию. А они закрывают сознание от удручающей реальности.
«Обидчивая зависть», как ее называет Хорни, производит перекодировку объекта зависти в негативного антипода нас самих по модели: «да, мы живем бедно, но это потому, что мы — духовны, свободны от меркантильной мелочности и жадного стремления к наживе; у нас люди относятся друг к другу по-человечески, не так бездушно, как на Западе». Так, за 25 лет (2001–2025) представление о США как о богатой стране снизилось с 61 до 24%, как о самой сильной в военном отношении державе — с 51 до 23%. Зато выросли представления, что Соединенные Штаты стремятся ослабить влияние России в мире, контролировать ее политику и экономику, навязать чуждые нам идеи и ценности, раздробить Россию на несколько частей.
Из дефектов и убытков возникает не просто добродетель, но и агрессия в отношении источника зависти. Возвышая себя, создавая свой идеальный образ, человек такого типа (культура такого типа!) переносит внутреннее недовольство, стыд за себя, нелюбовь к себе, злобу на себя на прожективного другого, создаваемого своим воображением. Негативная реакция на военные действия России мирового сообщества, выступавшего в качестве ценностного ориентира и зависти в 1990-е годы (да и сегодня), становится поводом продемонстрировать самим себе и тем, кому завидуют, свою мощь. Невротическая одержимость собой, эгоцентризм оборачиваются не только неспособностью к пониманию интересов других людей, но и утверждением своей значимости, своего величия уже не в индивидуальном, а в коллективном смысле.
То, что такие процессы действительно имеют место, свидетельствуют данные систематических опросов общественного мнения (табл. 4, 5).
таблица 4
Примечательно, что не только выросло согласие с приведенными суждениями, но и сама реакция опрошенных стала более определенной и категоричной (уменьшилось число затруднившихся с ответом).
Это — структурная характеристика тоталитарного сознания. Достаточно вспомнить: «Я другой такой страны не знаю, / Где так вольно дышит человек. <…> С каждым днем все радостнее жить. / И никто на свете не умеет / Лучше нас смеяться и любить». О том, что появление этого гимна сталинского времени (1936 год) совпадает с разворачивающимися террором, московскими процессами, расширяющимися кампаниями массовых репрессий, можно даже и не говорить. Самоидеализация и насилие идут рука об руку.
таблица 5
Самовосхваление невозможно без своей пары: образа побежденного противника или врага, которого ненавидят, поскольку от него ждут признания наших достоинств, — оно должно быть, но не приходит. «Россия всегда вызывала у других государств враждебные чувства, нам и сейчас никто не желает добра» — так думают или верят в это от 65 до 75% россиян на протяжении всех последних 25 лет. Отсюда потребность в поношении, осмеянии, девальвации этого воображаемого антипода. Отсюда — требование или даже силовое принуждение других к признанию наших достоинств, величия, особых прав, попранной справедливости, которую мы восстанавливаем. Нас вынудили вести себя так, как мы себя ведем. Отсюда утверждение метафизики вечной русофобии, общей ненависти к нам. Сами по себе мы мирные и добрые люди. Это они — «либерасты», «Гейропа», утратившая свои христианские традиции, страны лицемерной демократии и либерализма — хотят нас унизить и уничтожить. Мы вынуждены защищаться перед лицом угрозы нашей безопасности, территориальной целостности, духовным ценностям. Как подчеркивает Карен Хорни, «непереносима сама мысль, что кто-то из людей или даже нация не признает его (невротика. — Л. Г.) величия». Описывая такой тип поведения, она выделяет смысл или значимость этой неустранимой и мучительной потребности «мстительного триумфа — посрамить других или нанести им поражение самим своим успехом либо достичь власти путем возвышения для причинения им страданий, в основном унижений» (см. сноску 3).
Было бы ошибкой считать такие социальные проявления чисто индивидуальными психологическими проблемами. Более адекватным мне представляется, вслед за Карен Хорни, видеть в них субъективное проявление более общих социокультурных механизмов редукции социальных конфликтов и напряжений. Можно вспомнить ту массовую эйфорию, когда депрессивное и разочарованное сознание, испуганное терактами в российских городах, услышало легко опознаваемые решительные слова: «Будем мочить их в сортире».
Мстительная гордость адресована не только «им», это выражение структурного конфликта общества. Оценки остроты переживаний не должны уменьшаться из-за того, что эти проявления — плоды бессознательной потребности заблокировать, перехитрить или победить других, отомстить им за унизительные оценки своего собственного реального состояния.
Фантомная боль — тоже боль. Хорни делает очень важное заключение: самовосхваление, хотя и вытесняет обиду от непризнания достоинств, но не до конца, а страх разоблачения ведет к страху поражения, что делает вечно необходимыми дальнейшие деструктивные стремления к «триумфу».