Главлит. Тов. Волину. Из архива автора
К цензуре и всему, что с ней связано, у меня личное, можно сказать, семейное отношение. В предковидном 2019 году «Международный мемориал», тогда уже организация-«иноагент» с трехлетним стажем, устроил выставку под названием «А упало, Б пропало. Словник советской цензуры». Главным ее экспонатом стала реликвия из нашего домашнего архива — запечатанный гербовым сургучом красный конверт из секретариата Центрального комитета ВКП (б). Грифы и надписи на конверте — полный набор сверхсекретности и сверхсрочности: «В [-есьма] Cрочно Лично СТРОГО СЕКРЕТНО С НАРОЧНЫМ Главлит тов Волину Под личную расписку на конверте».
В строго секретном конверте — сигнальный экземпляр «Мистера Твистера» Самуила Маршака со знаменитыми иллюстрациями Владимира Лебедева. Обложку маленькой детской книжки украшает резолюция красным карандашом: «Т. Волину. Можно разрешить. И. Сталин». Нарочный вручил пакет моему деду, Борису Михайловичу Волину, начальнику Главного управления по делам литературы и издательств (Главлита) Наркомпроса РФ, то есть главному цензору страны с 1931 по 1935 год.
Долгие годы все эти подписи и надписи были для меня не более чем диковиной — еще бы, автограф Сталина. Вид из окна и демонстрация «Мистера-Твистера» входили в обязательную программу знакомства новых гостей с нашей квартирой в Доме на набережной. Мемориальская выставка выявила исторический и институциональный контексты, связанные с конвертом и его содержимым.
Тот самый автограф Сталина. Фото из архива автора
Партийно-политический арбитраж
Исторический контекст — это год издания «Мистера Твистера», 1933-й. В течение этого года шла усиленная подготовка установления дипломатических отношений с США. Американский бизнес уже давно работал в Советской России, товарооборот был внушительным, около 200 млн долларов; в конце 1920-х инженеры из США начали строить фабрики и заводы «под ключ». Так что признания СССР с нетерпением ждали по обе стороны океана.
Похоже, в преддверии исторического события, которое произошло 16 ноября 1933 года, никто в Главлите не мог принять решение о публикации, даже главный цензор. Мало ли, вдруг приключения семьи Твистеров в Советской России заденут самолюбие американцев и что-то сорвется или задержится. Так маленькая детская книжечка попала к верховному арбитру, ответственному за все и за всех.
С точки зрения институциональной налицо реальная, а не формально-юридическая цензурная иерархия. Главный цензор, принимающий политические решения, — не начальник Главлита, а генсек ЦК РКП (б). По мнению историка Андрея Юрганова, красный сталинский карандаш означал: выполнять немедленно без обсуждений.
Формулировка «Можно разрешить» институционально содержательна и по-своему совершенна:
Сталин разрешает разрешить, не принять решение, а документально его оформить. При этом источник решения не подлежит огласке — на конверте грифы «строго секретно», «лично», «под личную расписку на конверте».
Можно подумать, что мы рассуждаем лишь о феноменах сталинского персонализма. Ничуть не бывало. Партийные цензурные органы в советские времена были старшими по званию для государственных цензурных институтов. При обсуждении таких «политически» значимых театральных событий, как трилогия «Декабристы»-«Народовольцы»-«Большевики» (1967), поставленная в «Современнике» к 50-летию советской власти, или спектакль «Так победим» Шатрова во МХАТе, выпущенный в 1982 году, последнее слово было за партией и ее руководителями.
Кадр из фильма «Покаяние»
Олег Ефремов, Юрий Любимов, Андрей Тарковский в процессе цензурных споров были вынуждены обращаться к партийно-государственным арбитрам. Грузинский генсек Эдуард Шеварднадзе курировал процесс создания «Покаяния» Тенгиза Абуладзе и после трех лет цензурного запрета в 1986 году продемонстрировал фильм лично Михаилу Горбачеву, который дал согласие на его показ. Считается, что процесс легализации «Покаяния» прервала Чернобыльская авария. В 1987 году уже вовсю работавшая конфликтная комиссия Союза кинематографистов не решилась снять «Покаяние» с полки. Тогда руководитель Союза кинематографистов Элем Климов добрался до секретаря ЦК Александра Яковлева, и тот дал разрешение на несколько показов, после которых стала возможной премьера в Москве на фестивале грузинского кино в кинотеатре «Тбилиси». Все это происходило без всякого участия тогда еще полноценно функционировавших цензурных органов.
Секретность и анонимность
Сходные ситуации мы имеем в новейшие времена. Достаточно на место ЦК КПСС поставить администрацию президента РФ, а на место отдела культуры ЦК — управление президента РФ по общественным проектам, как все становится ясно. Начальник управления, всесильный контролер и регулятор культурной жизни Сергей Новиков, правит сценарии, утверждает кастинги. Статус члена наблюдательного совета Института развития интернета (ИРИ), финансирующего множество фильмов, сериалов, компьютерных игр, дает возможность Новикову контролировать ситуацию с производством аудиовизуального контента.
Секретность и анонимность — константы как советских, так и постсоветских цензурных практик. Слово «цензура» в названиях соответствующих органов никогда не употреблялось.
Борис Волин начинал работу главного цензора в Главном управлении по делам литературы и издательств (Главлит) при Наркомате просвещения РСФСР (так именовалось это ведомство с 1922 по 1933 год), а уходил из Управления Уполномоченного Совнаркома СССР по охране военных и государственных тайн в печати (1933–1948). «Цензура» — секретное слово в СССР. Цензоры его вымарывали.
Н.Г. Садчиков, начальник Главлита (1938–1946), в 1943 году попытался выпустить книгу «Цензура в дни Отечественной войны». Как отмечает А.В. Блюм, «часть тиража был разослана в местные органы цензуры, но затем все экземпляры отозваны и уничтожены. Инициатива Садчикова была признана вредной, поскольку тем самым признавалось существование цензуры в СССР, а сам он подвергся партийному взысканию» (Блюм А.В. Советская цензура в эпоху тотального террора 1929–1953. СПб.: Академич. проект, 2000).
Сокращение «Главлит» стало оперативным псевдонимом цензуры, а непременные атрибуты названий ведомства — «военные и государственные тайны и секреты» — маскировали содержание и масштабы его деятельности, состоявшей в жестком идеологическом контроле над всей печатной и аудиовизуальной продукцией. Впрочем, многочисленных сотрудников и уполномоченных Главлита в центре и на местах (по данным на 1947 год — более 6000 человек) всегда называли цензорами.
Самые заметные и резонансные события последних четырех лет, связанные с изъятием имен из афиш и титров, вымарыванием фрагментов текстов и т.п., принято называть цензурой, что не вполне корректно. Институт предварительной цензуры со всеми его институциями ликвидирован. Все, что происходит сейчас по части введения единомыслия и контроля над содержанием, — это попытки обойти конституционный запрет на цензуру без затратного институционального строительства. Все смешалось в цензурном хозяйстве — эксцессы предварительной цензуры, «карательная» цензура (определение Михаила Швыдкого) на этапе распространения произведений, «самоцензура» — авторская и редакторская. Все эти современные цензурные практики будут подробно описаны позже. Пока же обозначим историческую преемственность этих практик по части анонимности и секретности.
В течение 2022 года из афиш, с программок и сайтов театров исчезали имена неблагонадежных режиссеров и драматургов — Дмитрия Крымова, Бориса Акунина (признанного Минюстом РФ «иноагентом»), Кирилла Серебренникова.
В театральную историю вошла программка мхатовского спектакля «Сережа» Крымова, из которой следовало, что его поставил некий безымянный «режиссер».
Та самая программка мхатовского спектакля «Сережа»
При этом сверхуспешный «Сережа» и «Эраст Фандорин» Акунина, в течение 20 лет обеспечивавший РАМТу аншлаги, без имен создателей оставались в репертуаре больше года. А «1881» по пьесе Акунина, поставленный в сентябре 2022 года, был представлен зрителям как «спектакль Валерия Фокина».
Ничего подобного при советской власти не происходило. Чиновники могли запретить постановку или пьесу на этапе предварительной цензуры, но уже идущий спектакль закрывали редко. Практики изъятия имени драматурга или режиссера и продолжения проката в те времена не существовало. Известен только один «нетеатральный» кейс — гимн космонавтов «14 минут» Оскара Фельцмана на стихи писателя-диссидента Владимира Войновича. Сочиненная в 1960 году, через 10 лет она стала именоваться «народной».
Секретность и анонимность роднят нетривиальную, почти абсурдистскую, новейшую цензурную практику с советской цензурой. Ее механизм прост: директору или худруку театра звонит чиновник из ведомства-учредителя, и, поторговавшись, они могут прийти к соглашению — изъятие имен создателей дает возможность прокатывать высокодоходный спектакль. Действие это, конечно, противозаконно, поскольку Гражданский кодекс запрещает вмешательство учредителя в деятельность организации, а в 31-й статье «Основ законодательства РФ по культуре» прямо указано: «Органы власти и управления не имеют права вмешиваться в творческую деятельность либо в содержание профессиональной культурной деятельности ни в форме указаний, приказов и требований, ни в форме увязки объемов государственной поддержки с содержанием творческой либо профессиональной культурной деятельности, ни в форме принятия кадровых решений в связи с содержанием творческой либо профессиональной культурной деятельности».
«Русская ярмарка. Торг. Гулянье. Балаган». Фото: соцсети
Однако это противозаконное действие не оставляет документальных следов — телефонный звонок к делу не пришьешь. Тем не менее по поводу вышеупомянутых случаев Минкульт счел необходимым объясниться: ответственность за цензурные действия ведомство переложило на «возмущенных граждан», а министр Любимова заявила, что многие авторы, покинувшие страну, «сами требовали убрать свои имена с афиш». Она высказалась за продолжение проката спектаклей без имен авторов, поскольку снятие спектакля «в один день перечеркивает работу» сотен людей.
Негласные команды по изъятию имен даются не только руководителям театров. В 2024 году в зале «Пакгауз» Нижегородского государственного художественного музея, лучшего музея России 2023 года, по версии The Art Newspaper Russia, проходила беспрецедентная для города по масштабам и количеству участников выставка «Русская ярмарка. Торг. Гулянье. Балаган», ставшая общероссийским хитом. Кураторами ее были безвременно ушедший из жизни годом раньше искусствовед Аркадий Ипполитов и экс-директор Третьяковки Зельфира Трегулова. В роскошно изданном каталоге оба куратора на месте, а с выставочного колофона (стенда с информацией об авторах проекта) имя Трегуловой исчезло. Накануне вернисажа откуда-то «сверху» музею передали указание убрать имя неугодного куратора. Соображения анонимных цензоров в данном случае понятны — дорогой каталог попадет в руки немногим, а информационный стенд увидят десятки тысяч посетителей — в тот год Нижний стал настоящей туристической Меккой.
Предварительная и карательная
Я не застал деда, он умер за несколько месяцев до моего рождения, но я точно знаю, что начальник Главлита Борис Михайлович Волин был высокообразованным (юрфак Парижского и Московского университетов) и одаренным человеком. Он создавал и редактировал газету «Вечерняя Москва», журналы «Красный перец», «На посту», «На литературном посту», «Борьба классов», «Исторический журнал». Организовывал, а потом громил РАПП. Одновременно с работой в Главлите был директором литературного отделения Института красной профессуры. Всего не перечесть. Наверное, о таких просвещенных, всезнающих и всепонимающих цензорах мечтал Михаил Швыдкой, рассуждая в своей недавней резонансной статье в «Российской газете» о целесообразности возрождения института цензуры и ностальгируя по содержательному общению с советскими цензорами, курировавшими журнал «Театр», где он «имел честь служить с 1973 по 1990 год».
Короткий, как всегда, ироничный, но при этом программный текст спецпредставителя президента по международному культурному сотрудничеству провоцирует полемику, но при этом позволяет проследить эволюцию цензурных практик — от СССР до РФ.
М. Швыдкой: «Вполне возможно, меня мучает ностальгия. Но… в существовании цензурного ведомства была своя логика. Предварительная цензура защищала от карательной».
Михаил Швыдкой, 2023 год. Фото: Svklimkin
Кого и как в СССР защищала предварительная цензура, не вполне ясно. С карательной понятно — она настигала тех, кто обходил препоны Главлита и, к примеру, публиковался за рубежом. Приговор по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля, семь и пять лет по статье 70 УК РФ «Антисоветская агитация и пропаганда» — эксцесс карательной цензуры. Более мягко обошлись с составителями легендарного литературного альманаха «Тарусские страницы» (1961), вышедшего без предварительной цензуры. Секретарь Калужского обкома по идеологии Алексей Сургаков принял беспрецедентное решение. Под свою ответственность он распорядился отправить книгу напрямую в типографию, минуя Главлит. «Тарусские страницы» стали настоящей литературной и общественной сенсацией. 31 тысяча экземпляров из 75 тысяч заявленных разлетелась по стране в течение нескольких недель. Репрессии последовали по сигналу обойденного Главлита.
Тираж остановили, изъяли из библиотек то, что удалось отловить, главного редактора Калужского издательства уволили, секретарю по идеологии Сургакову поставили на вид. Остается только гадать, изменила бы что-то предварительная цензура в судьбе издания или оно просто не увидело бы свет?
Как в случае с романом Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который тоже не дошел до Главлита. Рукопись попала в высшую инстанцию предварительной цензуры — к главному идеологу КПСС, члену Политбюро М.А. Суслову, и тот вынес вердикт: «Роман может быть напечатан в СССР не раньше, чем через 200–300 лет». Функцию карательной цензуры в данном случае выполнил КГБ, заставивший Гроссмана дать расписку о том, что других экземпляров романа или его частей у него нет.
То, что Швыдкой называет «карательной цензурой», а мы «постцензурой» — это репрессия, институт, действующий вне зависимости не только от решений цензуры предварительной, но и от самого факта ее существования.
Ему не важно, вышел роман или спектакль или нет, насколько тщательно с ним поработали редакторы и цензоры, он, в отличие от Главлита, «карает» не произведения, а авторов. Так было во времена Синявского и Даниэля. Так есть в эпоху, начавшуюся 6 июля 2024 года с приговора Жене Беркович и Светлане Петрийчук — 6 лет колонии общего режима за «оправдание терроризма» в спектакле «Финист Ясный Сокол» (ч. 2 ст. 205.2 УК РФ).
М. Швыдкой: «…Честнее вернуться к цензуре, которой бы занимались профессионалы, а не бюрократы различных ведомств, сами не представляющие до конца, чего же им надо бояться, чтобы не потерять место».
Трусливые «бюрократы из различных ведомств» — характеристика не сегодняшней, квазицензурной, а советской институциональной ситуации. В окончательно сложившейся в 1950–1960-е межведомственной системе управления культурной отраслью цензурная функция была абсолютно приоритетной и при этом распределенной между органами государственного управления и партийными инстанциями. Возникало несколько управленческих вертикалей, которые объединяло собственно цензурное ведомство — Главлит, функционировавший в стране с 1922 года. У Главлита была своя вертикаль — центральный аппарат и местные органы. В такой конструкции неизбежно возникало никак не регламентированное дублирование функций, чреватое аппаратными играми и межведомственными конфликтами.
Так, в Управлении театров союзного Министерства культуры одним из ключевых был отдел по контролю за текущим репертуаром. Специальные репертуарно-редакционные коллегии (реперткомы) министерств формировали корпус драматургических текстов, рекомендованных театрам. Сотни редакторов по всей стране работали с драматургами и сценаристами, готовя материал для передачи в Главлит, его местные органы, и в особых, политически чувствительных ситуациях — на согласование в ЦК или в отделы культуры партийных органов.
Мемориал на выставке «А упало, Б пропало. Словник советской цензуры». Фото: Михаил Кончиц
Контроль и цензуру на этапе производства спектакля в театрах осуществляли не только худсоветы и секретари низовых парторганизаций, но и представители всех упомянутых вертикалей — инспекторы министерств, городских и районных управлений культуры, отделов культуры партийных органов. В результате возникала институциональная неразбериха, конфликты и конкуренция. Театровед Лидия Зотова, работавшая в 1966–1970-х годах инспектором управления театров Министерства культуры СССР, рассказывает о подобных эксцессах в своем «Дневнике театрального чиновника»: «1967, 9 октября. С утра мне дается таинственное и «деликатное» поручение. Надо пойти в Театр Моссовета и Театр на Таганке на спектакли «Аплодисменты» и «Послушайте!», которые якобы играются в «запрещенном» варианте, т.е., видимо, произносятся какие-то ранее снятые фразы. Вероятно, кто-то из «своих» донес, ведь зрителю это неизвестно. И вот начались поиски того окончательного варианта пьес, который должен служить «эталоном» для сравнения. Но, увы, как всегда, в нашем бардаке найти ничего нельзя или просто этого нет… Ведь литованные экземпляры должны храниться в железном шкафу, а у нас их вообще не найдешь. Да и все эти «уточнения» — чистая профанация, так как по стране пьеса все равно играется в вааповском (ВААП — Всесоюзное агентство по авторским правам. — А. Г.) варианте. <…> Оказалось (сказал Дупак) (Н.Л. Дупак — директор Театра на Таганке. — А. Г.), это Шкодин (М.С. Шкодин — замначальника Управления культуры Мосгорисполкома. — А. Г.) написал докладную в горком о том, что играют «запрещенное».
Во второй половине 1980-х цензурный межведомственный монстр начал распадаться. Главным результатом легендарного 5-го съезда Союза кинематографистов СССР, состоявшегося в мае 1986 года и ставшего символическим началом перестройки, стал процесс отказа от цензуры в кино. Он начался с изгнания из руководства Союза партийных назначенцев, продолжился работой Конфликтной комиссии с запрещенными «полочными» фильмами и завершился ликвидацией базовой отраслевой институциональной скрепы — цензуры Госкино, предусмотренной вышедшим вконце 1989 года постановлением Совмина СССР № 1003 «О перестройке творческой, организационной и экономической деятельности в советской кинематографии».
В конце 1980-х, в разгар перестройки, из театров, министерств и управлений культуры исчезли худсоветы и репертуарные коллегии. С августа 1990 года, после принятия в июне Закона СССР «О печати и других средствах массовой информации», в котором было указано, что «цензура массовой информации не допускается», газеты и журналы стали выходить без предварительной цензуры.
24 октября 1991 года было ликвидировано «Агентство по защите государственных секретов в средствах массовой информации». Под этим скромным названием остатки некогда всемогущего Главлита просуществовали всего три месяца. Мало кто заметил это историческое событие.
«Цензурно-юридические» истории
М. Швыдкой: «Нельзя творить, держа на столе указы президента РФ и своды законов, включающие помимо Гражданского и Уголовный кодекс».
Требования, предъявлявшиеся цензурными органами к деятелям культуры в советские времена, по большей части не оформлялись юридически, поскольку технологии и алгоритмы выявления в произведениях «неконтролируемых ассоциаций» не поддавались формализации.
Лидия Зотова свидетельствует: «1967, 26 октября. А вот подлинный скандал. Любимов, ставя есенинского «Пугачева», как всегда, разбавил его интермедиями, написанными Н. Эрдманом, о том же екатерининском времени, в которых… говорится о потемкинских деревнях — в одной носят одни портки и рубаху из деревни в деревню, в другой говорится: чем, мол, прикроем босые ноги мужиков — бабами, а баб — детьми, а детей — букетами. В этих интермедиях начальство и Главлит видит… «еле прикрытый намек на советскую действительность».
Современный уровень формализации, прежде всего юридической, требований к производителям «культурного контента» несравненно выше, чем в советские времена. В распоряжении внутренней редактуры учреждений, а также органов управления культурой, которые, в отсутствие Главлита, взяли на себя всю полноту цезурной ответственности, — целый корпус административного и уголовного законодательства. Обычно в таких случаях говорят о так называемых экстремистских статьях, об административных и уголовных законах, преследующих за «пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений и (или) предпочтений, смены пола, отказа от деторождения», за «демонстрацию нацистской и экстремистской символики», за «реабилитацию нацизма» (закон очень широкого действия).
Некоторые законы, имеющие целью создание благоприятной общественной среды для реализации политических решений, при их применении могут ограничивать свободу высказывания и таким образом выполнять «цензурную» функцию.
Истории изменений и расширения действия каждого из этих юридических актов, кейсы их правоприменения — захватывающие сюжеты, заслуживающие цикла статей. Здесь же ограничусь одной «цензурно-юридической» историей.
В ноябре 2014 года были приняты изменения в ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» и в предусмотренной им статье 20.03 КоАП («пропаганда или публичное демонстрирование нацистской символики или символики экстремистских организаций»), приведшие в ужас музейное сообщество, издателей и кинопроизводителей. Формулировки статьи предполагали тотальный запрет на использование того, что давно вошло в музейные экспозиции, документальные и игровые фильмы, посвященные Великой Отечественной войне. В результате шестилетней борьбы, в процессе которой музейщики и киношники «ходили под богом», в ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» и предусмотренную им административную ст. 20.03 добавили примечание о том, что положения статьи «не распространяются на случаи использования нацистской атрибутики или символики, либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения, либо атрибутики или символики экстремистских организаций, при которых формируется негативное отношение к идеологии нацизма и экстремизма и отсутствуют признаки пропаганды или оправдания нацистской и экстремистской идеологии». Деятели культуры вздохнули с облегчением, правозащитники предложили прописать в законе и статье 20.3, что карается лишь демонстрация запрещенной символики, направленная именно на пропаганду.
В арсенал цензора, внутреннего или внешнего, может войти и Основной закон РФ. Охранительная модальность некоторых формулировок Конституции РФ — «сохранение», «защита», «не допускается» — позволяет ссылаться на них при обосновании ограничений и изъятий:
- «Российская Федерация чтит память защитников Отечества, обеспечивает защиту исторической правды. Умаление значения подвига народа при защите Отечества не допускается» (п. 3 ст.67.1);
- «Статья 72. 1. В совместном ведении Российской Федерации и субъектов Российской Федерации находятся: <…> 1) защита семьи, материнства, отцовства и детства; защита института брака как союза мужчины и женщины».
С Конституцией шутки плохи. Цензурные претензии могут перерасти в обвинения в подрыве конституционного строя.
Еще один «цензурный кодекс» — совокупность реестров Минюста, ФСБ и Росфинмониторга, содержащих сведения об «иностранных агентах», террористах и экстремистах, нежелательных, террористических и экстремистских организациях. С 1 сентября 2025 года, в связи с вступлением в силу поправок к законам «Об образовании» и «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под иностранным влиянием», издательства, интернет-ресурсы, просветительские и образовательные проекты, руководствующиеся самоцензурой, избавляются от всех, кто входит в эти реестры.
С момента подписания президентом указа № 809 от 09.11.2022 г. на передовую цензурного фронта выдвинулись традиционные российские духовно-нравственные ценности. Попытки составить список традиционных ценностей предпринимались еще во времена работы над проектом «Основ государственной культурной политики» в 2013–2014 годах. Минкульт тогда не справился с задачей, которую с успехом выполнил Совет безопасности. Ведомство Николая Патрушева подготовило «Основы государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» — документ, который после указа президента стал главным регулятором культурной и, шире, общественной жизни в стране. Ядро «Основ» — список ценностей: «К традиционным ценностям относятся жизнь, достоинство, права и свободы человека, патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России».
К списку много вопросов. Можно ли считать «жизнь, достоинство, свободы и права человека» ценностями, традиционными для России или для какой-либо другой страны? Правомерно ли называть ценностью, тем более традиционной, «историческую память»? Хотя после указа президента вопросы эти переходят в категорию философских или риторических.
В Административном и Уголовном кодексах на сегодняшний день отсутствуют статьи, карающие за посягательства на традиционные ценности, что не мешает использовать список для решения множества управленческих и контрольных задач, включая цензурные. Органы управления культуры проверяют выставочные и репертуарные планы на предмет соответствия списку ценностей и в зависимости от результатов принимают решения о финансовой поддержке проектов (финансовая цензура). Цензурные зачистки музейных и галерейных экспозиций происходят после сообщений «недовольных граждан» (доносчиков) о неуважении к традиционным ценностям. При этом граждане, а иногда и чиновники в большинстве случаев ссылаются не на конкретные ценности, а на список в целом.
В отличие от главлитовских установочных документов (списков уничтоженных или отправленных в спецхран изданий) с грифами «для служебного пользования» и «секретно», все перечисленные нормативные акты и стратегические документы находятся в свободном доступе, что повышает значимость квалифицированного юриста как «внутреннего цензора» для производителей и распространителей культурного контента.
М. Швыдкой: «В редакции работали профессионалы — материал, подписанный редактором, завотделом, ответсекретарем, замглавного редактора, попадал на стол главному редактору идеологически почти стерильным».
Нынче неуязвимость культурных продуктов обеспечивает не профессиональный редактор, а квалифицированный юрист.
19 июля 2023 года директор Государственного Русского музея Алла Манилова отменила торжественное открытие выставки «Клин Новикова», готовившейся несколько лет и приуроченной к 65-летию основателя Новой академии изящных искусств Тимура Новикова. Манилова лично отцензурировала экспозицию, указав на «порнографические», по ее мнению, произведения художников круга Новикова, и разрешила тихо открыть выставку через неделю. Проблема соответствия проекта традиционным российским духовно-нравственным ценностям была решена без консультаций с юристом, но с опорой на жизненный и управленческий опыт.
Искусство самоцензуры
М. Швыдкой: «Да, возрождение института цензуры — недешевое удовольствие, требующее не сотен, но тысяч просвещенных слуг государства, но, пожалуй, только оно может сохранить здоровую обстановку в творческой среде».
Российская власть стремится к оптимизации расходов социальной части бюджета. На наших глазах достраивается дешевый и эффективный институт цензуры, который не нуждается в организации-лидере типа Главлита. Цензурные действия происходят в рамках служебных обязанностей и штатного расписания департаментов и министерств культуры, силовых и правоохранительных ведомств. Все они мобилизованы Указом президента от от 09.11.2022 оберегать традиционные российские духовно-нравственные ценности, совокупность которых получила статус государственной идеологии. А госидеологию надо защищать, тут без цензуры не обойтись.
Андрей Ерофеев, куратор ретроспективной выставки известного соцартиста Ростислава Лебедева (Московский музей современного искусства и галерея pop/off, ноябрь-январь 2023), рассказал автору о том, какую роль в этом проекте сыграла цензура. Началось все с самоцензуры: кураторы отказались от явно «непроходных» работ, содержавших изображения руководителей страны, избыточную «обнаженку», религиозные образы и символы и т.д. Затем, незадолго до открытия, список работ с картинками, вступительный текст куратора и тексты по каждому разделу отослали в городской департамент культуры на согласование. Это был этап предварительной цензуры, на котором чиновники из примерно 100 работ убрали 35, сократили тексты более чем наполовину, а также потребовали убрать имя куратора из материалов выставки, ссылаясь на некие списки «неблагонадежных». После открытия выставки представители депкульта сняли еще две работы — Ерофеев назвал это цензурой постфактум. Среди убранных были работы, в которых художник использовал государственную символику СССР, а также образы и цитаты из классического русского искусства.
Отметим, что так дотошно ведомственная цензура работает преимущественно на «опасных» проектах, связанных с современным искусством. Московские выставочные залы в обязательном порядке передают в департамент не только списки работ, но и подробную информацию о художниках, включающую их аккаунты в соцсетях.
В цепочке «самоцензура — предварительная цензура — постцензура» особое внимание начальство уделяет первому звену. И это понятно:
самоцензура дисциплинирует деятелей культуры, снижает опасность репутационных потерь управленцев и, наконец, ничего не стоит государству. «Сама-сама-сама», как говорил герой Никиты Михалкова в фильме «Вокзал для двоих».
Год назад на «Информационном портале для работников учреждений культуры» cultmanager.ru появилась новая страница — «Традиционные ценности: примеры, алгоритм проверки контента», материалы, которые иначе как учебником самоцензуры не назовешь.
Здесь есть все, что необходимо знать сотруднику или руководителю бюджетного учреждения, чтобы получить финансирование, составить неуязвимый содержательный отчет для учредителя и не вступить при этом в конфликт с силовиками и правоохранителями.
Особый интерес представляет раздел «Как проверять контент: алгоритм», который дает конкретные цензурные рекомендации. Так, при анализе содержания проекта предлагается провести «идентификацию спорных, опасных тем: анализ на предмет упоминания идей, которые могут быть восприняты как противоречащие традиционным. Например, критика базовых институтов, определенных социальных, религиозных групп, негативное изображение истории, культурных традиций, провокационные высказывания».
В размещенной на портале памятке для организаторов просветительских проектов, составленной экспертом конкурсных отборов Росмолодежи Антоном Воробьевым, прямо указано: «Чего не должно быть в просветконтенте. Чтобы не получить штрафы до 300 тыс. руб., уберите эти слова и этих партнеров из документации, контента и материалов по продвижению. Автор не может быть «иноагентом»… Нельзя пропагандировать западные ценности. К ним относятся, например, движения ЛГБТ (запрещенное в России) и чайлдфри (запрещено в России), вопрос пола и гендера, колониальная повестка применительно к России». Самоцензурная конструкция, предложенная околоминкультовским порталом, выглядит как утопия, как управленческий идеал.
Эпилог
В нашем семейном архиве есть еще одна «цензурная» редкость. Еще в младших классах, копаясь в папках со старыми и малоинтересными бумагами, я наткнулся на переплетенный в синий коленкор машинописный текст. Попробовал почитать — вроде какие-то сказки. Показал родителям, которые, как оказалось, тоже увидели эту книжку впервые. Они заглянули в текст, переменились в лице, немедленно конфисковали у меня находку и спрятали, как им казалось, в надежное место. Конечно, я отыскал папку очень быстро. И с тех пор регулярно приводил домой одноклассников на «чтения».
Под коленкоровым переплетом скрывались перепечатанные на машинке «Заветные русские сказки», разудалые, похабные и смешные тексты, собранные знаменитым фольклористом Александром Афанасьевым. Из афанасьевских антологий, выходивших в России в 1850–1860-е годы, цензура изымала матерное, эротическое и антиклерикальное. Все запрещенное Афанасьев объединил в сборник «Народные русские сказки не для печати», тайно переправил в Женеву и издал в 1872 году под названием «Заветные русские сказки». Это была книга-легенда, которая впервые вышла в России только в 1991 году. Наверное, дедушка-цензор, который был еще и фольклористом, решил попробовать книгу издать. Или просто дал команду подведомственным Главлиту «спецхранам» найти книгу, перепечатать и доставить ему домой, чтобы была.
Уверен, что переиздать «Заветные сказки» в наши дни не удастся — новые российские цензоры сочтут их не соответствующими традиционным российским духовно-нравственным ценностям.
Домашний самиздат: «Заветные русские сказки» Афанасьева под коленкоровым переплетом. Из личного архива автора