(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА
Александр Архангельский*
«Короче, Пушкин»
АСТ.: Редакция Елены Шубиной, 2025.
Обладатель имени веселого и легкого, как отозвался о нем Блок, вбежавший в русскую поэзию «на тонких эротических ножках», как выразился Абрам Терц, «всемирно отзывчивый» «невольник чести» и «наше всё» сидит у каждого русскоязычного человека в печенках. Нас кормили им с детства, с младенческих, школьных лет и перекормили, кажется, навсегда. Это Маяковский сбрасывал его с корабля современности в морскую пучину, потому что тогда с ним еще интересно и продуктивно было сражаться.
Сегодня читать книги о «солнце русской поэзии», писать о нем диссертации, кажется, почти немыслимо — мы же знаем о нем все. Даже процесс «деколонизации» русской литературы, захвативший западную славистику, имперца Пушкина обходит стороной, ему, в отличие от Достоевского и Толстого, достается меньше других, с ним словно и не хочется полемизировать. Потому что о нем даже в споре словно бы невозможно сказать ничего нового.
Но Александр Архангельский — человек отважный. В 1980-е он защитил диссертацию о лирических жанрах в поэзии Пушкина — по отзывам пушкинистов, блестящую. Затем выпустил две книги — о «Медном всаднике» и героях Пушкина (Стихотворная повесть А.С. Пушкина «Медный всадник». М., 1990; и Герои Пушкина. Очерки литературной характерологии. М., 1999), без которых не обходился ни один добросовестный преподаватель русской классики.
Главы о Пушкине в школьном учебнике, написанные Архангельским в 2000-е, сочетают компетентность, изящество изложения и дружелюбие интонации, что и делает их образцовыми.
Ну а прямо сейчас Александр Архангельский выпустил о тезке новую книгу — «Короче, Пушкин». Она издана сразу в двух издательствах — полная версия в европейской VIDIM BOOKS, сокращенная — в московской «Редакции Елены Шубиной», в набирающей обороты серии «ЖИЛ» (жизнь известных людей), призванной знакомить читателя с литературными знаменитостями, заглядывая к ним с непарадного входа и вступая в непринужденную беседу.
В «Короче, Пушкин» Архангельский снова исследует знакомую нам матрицу: Лицей, две ссылки, Арина Родивоновна (так она просила подписывать свои письма), цари, друзья, империя, женитьба, тоска по чужбине, дуэль. И, разумеется, стихи, от «Руслана и Людмилы» и южных поэм до «Онегина» и философского каменноостровского цикла.
Чуткого к размерам и рифмам Архангельского-филолога, тонко и весело разбирающего «Домик в Коломне» и «Клеветникам России», теснит Архангельский-биограф, всматривающийся в душу и мысли своего героя, задумчивого биографа торопливо подталкивает Архангельский-публицист, а на их шумную компанию терпеливо смотрит Архангельский-аналитик, подводящий итоги. Но вся эта толкучка, все эти ипостаси одного автора в результате служат книге на пользу.
Потому что противоречивость как метод идеально подходит к созданию портрета именно этого героя. Противоречивого, подвижного, стремительно менявшегося.
И это, пожалуй, особенно ценно в «Короче, Пушкин»: автор не старается примирить непримиримое и сгладить все углы, быть может, научившись этому у самого поэта.
Как помним, первую главу «Онегина» Пушкин завершил признанием: «противоречий очень много, но их исправить не хочу», а в «Воспоминании» написал:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
Отход от либерализма не отменяет вражды с консерватизмом, скепсис не исключает воодушевления, энтузиазм — равнодушия, надежда — разочарований; «Пушкин выбрался из-под давления учителей, продолжая брать у них необходимые уроки, и научился говорить от имени поколения — не подчиняясь поколенческим стереотипам» — таков Пушкин под пером Архангельского к 1826 году. Поэт сражается с собой, признает свои ошибки, но не стирает неправильные ответы. «Пушкин со времен лицея ценит государство, верит в романтический идеал свободы и не отказывается от войны. Позиции его подвижны, сочетание несочетаемого принципиально. В лирике он сравнивал себя с Овидием, которого империя выслала на край и обрекла печали. Но главное желание гонимого империей Овидия, каким его изображает Пушкин, не отомстить ей, а возвратиться в нее».
И потому, устав от скитаний, от деревенской глуши и селянок, он так рвался из Михайловского в столицу. И был поставлен пред царственные очи. Привести себя в порядок с дороги поэту не позволили. В Чудовом монастыре Пушкин встретился с тем, кто недавно казнил его приятеля Рылеева, кто отправил в северную ссылку ближайших его друзей — Кюхлю, Пущина, Бестужева, кто сломал жизни десятков его добрых знакомых. И прославил царя в обмен на прощение и предложение писать свободно, подчиняясь цензуре лишь самого Николая Павловича.
Тем не менее, убежден Архангельский, он сохранил независимость в поэзии, сберег ту самую «тайную свободу», о которой писал позднее Блок. Действительно, в тех же «Стансах», выдав Николаю индульгенцию через сопоставление с реформатором Петром, который также начал свой путь во власти с мятежей и казней, здесь же преподает царю урок:
Семейным сходством будь же горд;
Во всем будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.
Жизненный путь Пушкина понят Архангельским как движение к обретению свободы частного человека, чье призвание — быть литератором. Здесь Архангельский движется в русле старых традиций пушкинистики, однако он делает значимое уточнение. Условием этой внутренней свободы, ни в политическом, ни в социальном отношении для Пушкина, разумеется, невозможной, становится вполне достижимый индивидуализм, который поэт толковал в духе ценимого им Токвиля. Французский политик и автор «Демократии в Америке» определял индивидуализм так: «Взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замыкаться в узком семейном и дружеском круге». «Из Пиндемонти» прочитана здесь как исповедь индивидуализма. Личное поклонение «природы красотам» противостоит «проповеди державного единства и парламентской партийности». Александр Архангельский напоминает, что последним стихотворением Пушкина стал набросок про неволю:
Забыв и рощу и свободу,
Невольный чижик надо мной
Зерно клюет и брызжет воду,
И песнью тешится живой.
Живая песня возможна и в клетке. Потешимся живой книжкой о Пушкине и мы.
Не проглядев и памятник лучшим исследователям творчества поэта, выстроенный в заключительной части — в краткой «Минимальной библиографии», в которую вошли не только классические Вересаев, Томашевский, Лотман, но и работы лучших современных филологов — Александра Долинина, Александра Осповата, Олега Проскурина, Екатерины Ляминой, Александра Лифшица.
Эдуард Лимонов
«Москва майская»
М.: Альпина нон-фикшн, 2025.
«Москва майская» Эдуарда Лимонова — посмертный привет маэстро-хулигана нам всем из Москвы конца 1960-х в Москву середины 2020-х. Некоторые строки в книге зачернены, и сложно отделаться от ощущения, что книга эта явилась нам до странности вовремя: истории о подпольной московской богеме и диссидентских буднях сегодня звучат внезапно злободневно.
Рукопись романа была случайно обнаружена в конце прошлого года в архиве Стэнфордского университета, в коллекции бумаг писателя Андрея Синявского, он же Абрам Терц.
Немедленно подготовлена к печати и опубликована.
По версии издателей, Лимонов предполагал выпустить роман в журнале «Синтаксис», главным редактором которого была жена Синявского, Мария Розанова, но та печатать этот текст автору отсоветовала. Почему? То ли из-за композиционных несовершенств, то ли чтобы не ранить тех, о ком в ней рассказывается.
Вообще провенанс рукописи еще предстоит выяснить и прописать. Хорошо бы ко второму изданию у редакции дошли до этого руки.
На сегодняшний день ясно пока одно: роман сочинялся в середине 1980-х, в Париже, и является мостиком между «харьковской трилогией» («У нас была Великая Эпоха», «Подросток Савенко» и «Молодой негодяй») и «Это я, Эдичка» о жизни писателя в Нью-Йорке.
Нью-Йорку предшествовала Москва, куда 24-летний поэт Эдуард Савенко, тогда еще даже не Лимонов, высадился в сентябре 1967 года — с пожилым деревянным чемоданом, возлюбленной Анной Рубинштейн и двумя оклеенными в синий вельвет тетрадями со стихами — основным минометным орудием, которым он и надеялся пробить стены неприступной столицы.
Несмотря на рыхлость композиции, постоянные ответвления и довольно сбивчивую хронологию,
это одна из самых захватывающих книг Эдуарда Лимонова.
С первых же глав истории мы ныряем в густое варево московской андеграундной литературной жизни, описанной с таким детским любопытством неофита, что невозможно не увлечься вслед за Эдом. Главный герой, конечно, узнаваем — уже зашкаливающе амбициозен, честолюбив, мечтает стать главным поэтом современности — и все же на этом этапе он пока не нащупал до конца, кто же он, еще не вылепил себе маску «молодого негодяя» и самородка-гения. Он жадно вглядывается в других.
Шквал быстрых, ослепительных, чаще довольно язвительных, но неизменно ярких портретов обрушивается на нас: Эд посещает семинар Арсения Тарковского в ЦДЛ, мельком видит там и Давида Самойлова, и других менее знаменитых литераторов, приходит в мастерские скульптора Эрнста Неизвестного, художников Ильи Кабакова и Анатолия Брусиловского, ревнует к славе другого московского гения, Леонида Губанова, дружит со вторым участником легендарного СМОГа — Владимиром Алейниковым, ходит подзарядиться энергией и мудростью к пожилому поэту, художнику, отцу-основателю Лианозовской группы Евгению Кропивницкому. А еще слушает концерт Александра Галича, восхищается стихотворениями Игоря Холина и Генриха Сапгира и довольно бесцеремонно требует дружбы от последнего. Москва к молодому дарованию из Харькова снисходительна, многим искренне нравятся его стихи, его зовут почитать и даже организуют ему домашние платные чтения. И тоже быстро признают гением. Впрочем, «старик — ты гений» могли в конце 1960-х услышать многие. Евгений Кропивницкий иронизирует: «Сейчас в Москве штук пятьдесят, а то и сотня гениев наберется. Я даже текст составил: список гениев. Сапгир вот, мой ученик, — чем не гений? И Холин — гений. И Оскар — гений. И художник Миша Гробман — гений. И этот, близорукий, который цветы рисует, как его?»
Разумеется, все очень много пьют, для поэтов 1960-х алкоголь — испытанный путь к свободе.
«И вот вокруг бутылки стихийно возникает возможность говорить. Бутылка как бы знак: нормальные правила нормальной жизни мгновенно отменяются, признаются ненормальными, и начинается пьеса — другая реальность. «За бутылкой» можно сказать что угодно».
Эд пьет тоже, но Алейников упрекает его в том, что он словно бы не до конца соединяется с «коллективом» и все равно живет наособицу, сам по себе. Так оно и есть. Тот самый индивидуализм, который был так важен для Пушкина, вполне освоен и Лимоновым. Его представления о роли и статусе поэта вспоены все той же романтической поэзией. И свою жизнь Эд поверяет именно этим: как поступил бы в этой ситуации истинный поэт? Неудивительно, что после этой жаркой московской толкучки русскоязычный Нью-Йорк представился ему ледяной пустыней. И все-таки плотность воздуха литературной и художественной Москвы конца 1960-х, ее независимость от официоза была оплачена высокой ценой. Слишком многие из героев этих мемуаров спились, покончили с собой, не выдержали борьбы с Софьей Власьевной, как именовали они советскую власть, — словом, погибли, о чем автор и сообщает в эпилоге.
«Что же осталось от эпохи? Смерти, неудачи, множество плохих и горстка хороших стихов, да… но разве только это? От эпохи остался жгучий, как портвейн московского разлива, трагизм».
Танки вошли в Прагу. Оттепель закончилась. Толпа этих талантов, а иногда и в самом деле гениев, растворилась в ноябрьском мороке семидесятых. И все-таки в 1967 году цветение их судеб было таким свежим, свободным, майски — теперь и мы благодаря найденной рукописи смогли увидеть его и вдохнуть.