Коллективная идентичность: гордость и предубеждение.

В июне этого года «Левада-центр»* провел очередной опрос (см. сноску 1) по Международной программе социальных исследований (ISSP). В этом проекте, в котором мы участвуем уже больше 30 лет, заняты свыше 50 стран. Раз в два года по общей и согласованной всеми участниками анкете проводится репрезентативный опрос населения в каждой из этих стран по одной выбранной теме — религия, справедливость, образование и другие. В этом году предметом исследования была «национальная идентичность». Через год, когда будут опубликованы сравнительные данные всех национальных опросов, можно будет говорить о месте России в ряду других стран.

Но уже первые результаты дают повод для размышлений. Прежде всего, следует отметить резкий рост национального самодовольства: 76% респондентов считают, что «Россия лучше большинства других стран» (в 1996 году таких ответов было лишь 36%, в 2003-м — 44%, в 2012-м — 48%, в 2014-м — 64%). 73% полагают, что «истинные россияне», чтобы считаться таковыми, «должны поддерживать свою страну, даже если она не права» (в 2014-м — 49%). 62% считают, что «мир был бы лучше, если бы люди в других странах были похожи на россиян» (в 1996 году таких ответов было 21%, в 2012-м — 34%).

Напротив, доля испытывающих стыд (согласных с тем, что «в России сейчас происходят такие дела, что заставляют меня испытывать стыд за нее») снизилась с 81% в 1996 году до 20% в 2014-м и остается сегодня на том же уровне; доля несогласных с этим суждением выросла с 6–7% в 1996–2003 годах до 66% в 2025 году (см. сноску 2).

Данные ISSP согласуются с другими нашими исследованиями, прежде всего, с динамикой показателей «гордости за Россию» и удовлетворения тем, что респонденты живут в такой стране. Доля «гордящихся Россией» поднялась с 48% в 2006 году до 69–70% в 2014–2015 годах и остается в настоящее время примерно на том же уровне (67–68%). Гордятся тем, что «живут в России», 85% опрошенных (апрель 2024 г.).

За 30 лет (1994–2024 гг.) угнетающее сознание отсталости нашей страны постепенно вытеснено у основной массы населения: доля подобных мнений снизилась с 50% (2000 г.) до 17% (2024 г.). Частично восстановилось советское убеждение, что мы если не впереди планеты всей, то по меньшей мере «в числе первых» (рост с 8% до 29–30%). Но более важным я бы считал не столько реставрацию таких представлений, сколько укрепление самоизоляционизма в качестве защитного барьера: у нас особый путь развития, мы особая цивилизация, и нечего нас сравнивать с другими странами (доля подобных ответов поднялась с 31 до 53%), причем высказываемые мнения стали более категоричными (число затруднившихся с ответом уменьшилось почти до нуля; табл. 1).

Казалось бы, исходя из этих данных, можно сказать, что страна преодолела тот комплекс неполноценности, который был одним из стимулов развала коммунистической системы. Такие проявления национального мазохизма (оборотная сторона авторитаризма) стали заметны еще в конце 1980-х годов, но наибольшую остроту они, вместе с другими формами социального напряжения, приобрели в начале 2000-х годов, когда основная масса населения утратила иллюзии, порожденные обещаниями процветания после проведения рыночных реформ. Тогда на вопрос: «Как вы считаете, Россия занимает сейчас в мире то положение, которого она заслуживает?» — 8% заявляли, что «не заслуживает и того положения, которое имеет»; 20% отвечали — «занимает то положение, которого заслуживает», но 66% считали, что «заслуживает более достойного положения». На другой вопрос, заданный тогда же, в августе 2000 года: «Какое место в мире сейчас занимает Россия?» — 0,7% опрошенных отвечали: «самая развитая, самая прогрессивная страна», 4% — «одна из 10 самых развитых стран», 6% — «одна из 20 самых развитых стран», 26% — «страна среднего уровня развития», но 37% — «страна с уровнем развития ниже среднего», и еще 19% — «одна из самых отсталых стран». Иначе говоря, более 80% россиян тогда разделяли горечь людей, обманутых верой в грядущий рай коммунизма.

Крым, конфронтация с Западом, СВО — очевидные факторы отмеченного выше самодовольства. Ни фактическая экономическая стагнация, ни положение российской науки, образования, культуры не давали оснований для такого состояния удовлетворенности. Однако более внимательный анализ данных наших опросов говорит о том, что негативное сознание своей испорченности никуда не исчезло. Оно подавлено и ушло в коллективное подсознание, образуя темную материю коллективной идентичности, не видную, если задавать лобовые вопросы, вроде выше приведенных или типа «Вы счастливы или нет?».

что государство тотально коррумпировано; что обычный, «рядовой» человек не может добиться защиты от произвола администрации, полиции, в суде (поскольку судьи зависят от власти, аморальны и бездушны); что распределение материальных благ в обществе носит несправедливый характер; что образование и медицина должны быть доступны всем, а не только обеспеченным людям или чиновникам; что оплата обычно не соответствует характеру труда и квалификации работников; что платят меньше, чем должны были бы, и т.д. и т.п. Но если нет справедливости, то нет и уверенности в себе и в своем будущем. Откуда тогда взяться достоинству человека?

Социологические исследования массового сознания в России постоянно фиксируют двойственный, или точнее — противоречивый, характер представлений россиян о себе. Люди определяют самих себя в зависимости от того, какими глазами они смотрят на себя. Одно дело, «мы» как члены воображаемого «национального целого» — России (точка зрения «сверху», с позиции авторитарной власти, с которой идентифицирует себя индивид). Другое дело — взгляд «снизу вверх», с позиции как бы окружающих меня (или моей собственной), то есть в качестве обывателей, частных людей в их повседневном существовании, со всеми своими «мелкими» проблемами — ростом цен и их соотношением с заработком или пенсией, заботой о детях, их образовании и будущем, удовлетворенностью от посещения врача и проч.

Приведу два примера таких опросов, проведенных в разные годы по идентичной выборке (в обоих случаях число подсказок ответов в анкете сокращено, чтобы подчеркнуть доминанты общественных мнений и не затруднять чтение).

В обоих опросах (табл. 2 и 3) проступают характерные различия: первая группа определений указывает на подчинение, растворение личности в массовом преклонении перед властью, слияние индивида с массой в коллективных представлениях о величии и самопожертвовании (преданность государству, коллективизм, духовность), вторая — на пассивную адаптацию к насилию или принуждению (терпение, довольство малым, жизнестойкость, обостренное чувство несправедливости или стремление к уравниловке). Как бы ни менялись формулировки подобных диагностических вопросов, структура представлений «о себе» (ранг значимости тех или иных ценностных понятий) остается той же самой*. Причем заметны расхождения в приписываемых качествах «всему народу» и «самим себе»: «духовности» в себе россияне обнаруживают почти в два раза реже, чем в народе в целом (14% и 25%), «готовности подчинять свои личные интересы интересам государства» в полтора раза меньше, зато терпения и ожидания справедливости — в полтора раз больше (табл. 3).

В самых разных исследованиях мы получаем примерно один и тот же набор представлений о том, что люди считают самым важным («правильным») в своей жизни. По степени значимости это будут — «семья» (84%), «законность» (42%), «индивидуальная свобода» (40%), «социальная справедливость» (40%), «духовность» (29%), «душевность» (29%) «частная собственность» (18%), «бескорыстие» (17%), «коллективизм» (16%) и т.п. (Привожу данные опроса 2001 года «Патриотизм», сохраняющих свою значимость до настоящего времени, поскольку в этом плане, как показывали аналогичные опросы, проведенные позднее, в массовых предпочтениях ничего принципиально не менялось.)

Было бы ошибкой считать такие определения описанием реального поведения людей или их действительных качеств, то есть эмпирическими характеристиками социальных отношений в российском обществе, доступными для проверки и подтверждения. Они не описание, а постоянное воспроизводство представлений об идеальных нормах отношений, о том, «как надо», а не о том, что «есть».

что мы более всего ценим как «правильную жизнь». По словам поэта, «обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад», поскольку «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

Другими словами, это превращенное выражение внутренних напряжений и конфликтов, связанных с невозможностью следовать тому, что должно быть, что было бы, если бы в социальную жизнь не вторгались внешние силы. Чтобы проявить эти силы в двойном наборе значений (как бы позитивных маркировок «народа» — его «духовности», «коллективизма», «душевности», «преданности государству» и «жизнестойкости», «терпения», «обостренного чувства справедливости», «привычки довольствоваться малым»), стоит лишь задать несколько уточняющих вопросов: терпение по отношению к чему? стойкость в отношении каких испытаний и невзгод? кто субъект или причина этих испытаний? почему надо довольствоваться «малым» и превращать это в добродетель? Другими словами, чтобы проявить эту скрытую материю, надо из безличных или неопределенно личных характеристик «национального целого» сделать их субъектными, то есть представить их как социальное отношение и взаимодействие, указав на характер групповых интересов, спрятавшихся за этой безличностью.

Как только мы изменим перспективу (точку зрения «сверху» на все социальное целое — позицию власти, рассматривающей население как собственный ресурс, на позицию снизу — маленького человека, вынужденного жить в тех рамках, которые отводит ему государство), так немедленно станут проявляться свойства «темной социальной материи» — общества с подавленной человеческой солидарностью, отсутствием доверия и сочувствия, взаимной симпатии, заинтересованности друг в друге. На первый план выступает привычная настороженность и подозрительность, недоверие, готовность к обиде, оправдание обмана и т.п. вещи, присущие несвободному обществу, загнанному в жесткие принудительные рамки тотального государственного регулирования, «общей зоны» (табл. 4).

Может колебаться интенсивность высказываний, но язык выражения массовой идентификации остается прежним. Коллективная идентичность — это не совокупность каких-то незыблемых «ценностей», метафизики культуры («традиций тысячелетней России»), ее «архетипов», а результат работы социальных институтов, формирующих массовое сознание, — образования, СМИ, пропаганды, политики государства. Коллективная идентичность представляет собой некоторое (конечное) множество социальных процедур, как бы психологических или ментальных правил (можно использовать здесь метафору «механизмов»), переводящих сознание ущемленности, неполноценности, отсутствия достоинств в плюсы: позитивные значения целого, соответственно, деиндивидуализацию отдельного человека и оценку его как безличную часть массы, символизируемой государством или вождем («часть народа», «общества», страны и т.п.), или предлагающая объяснение, почему негативное состояние стало возможным, почему оно длится и не меняется, или содержит указания, когда оно сменится на желаемое.

Следствием постоянной моральной эрозии (ее обратной, теневой стороной) оказывается возникновение характерного переноса вины (трансферт ответственности) на других, оправдывающий собственную слабость и приспособленчество негативными установками других людей в отношении самого индивида: приписывания окружающим мотивов утилитарного использования его в собственных интересах. Ни о каком коллективизме или духовности здесь уже нет и речи. Социальность приобретает все черты негативности, расчеловечивания Другого для достижения своих целей (при отсутствии «совести»). Но и сам человек в таких обстоятельствах вынужден постоянно вести себя «неправильно», вступать в сделки со своей совестью, жить с чувством хронической несвободы и принуждения, «не так, как надо бы» (табл. 5).

Цена этого — не просто конформизм, а отказ или уничтожение универсалистской (общей) этики, привычный и вынужденный аморализм, сознание своей хронической слабости и приспособленчества. Как показывают данные за 35 лет измерений, почти две трети опрошенных (табл. 5) сознают свой оппортунизм (или цинизм), оправдывая его интересами дела или давлением среды (начальства, семьи, нормами поведения окружающих), страхом за благополучие близких и т.п. причинами. Но и соотношение, или курс, двух ценностных представлений не является константой (табл. 6). Под влиянием пропаганды и устранения идейного разнообразия все большую силу получает патриотическая любовь к начальству.

«Справедливость» в условиях авторитаризма/тоталитаризма непременно должна иметь модус негативности, утопии, мечты, постоянных жалоб населения на отсутствие необходимых благ, трудностей или дефицита справедливости, требований массы «наказать», посадить, расстрелять предателей, шпионов, чиновников-коррупционеров, с одной стороны, и с другой стороны — воспроизводить условия для организованного насилия, оправдания государственного принуждения. Авторитаризм/тоталитаризм систематически воспроизводит условия и саму ситуацию несправедливости, а затем — оправдывает свое существование и практики насилия необходимостью устранения несправедливости и установления «порядка». Те, кто проводил систематическую политику подавления гражданского общества, становятся интерпретаторами права и высшими судьями в таком «обществе-государстве».

Возникает интересный для социолога феномен: почти тотальное единомыслие

и безусловная поддержка политики правящей элиты, и почти такое же негласное отчуждение и пассивное сопротивление принуждению. На вопрос: «Готовы ли вы, если потребуется, отдать жизнь за свою страну?» — 52% опрошенных ответили «скорее да», «скорее нет» — 37%, 11% затруднились с ответом (январь 2020 г.). Кажется, что здесь все ясно. Но на близкие, по сути, вопросы, задававшиеся уже после 2022 года, о готовности пойти добровольцем на борьбу с «украинскими фашистами, бандеровцами, нацистами» или заключить контракт для участия в СВО, ответы были совершенно иными. Лишь сравнительно незначительное число (порядка 8–12%, преимущественно радикалов-националистов) были готовы принять «вызов судьбы», но основная масса предпочитала уклоняться от такого выбора (как и их родные, которые не поддержали бы такое решение своих близких).

Как показывают опросы,

(с максимума в 48% в мае 2023 года до 27% в августе 2025-го) и все более настойчивого желания начать мирные переговоры и прекратить военные действия (с 48% в сентябре 2022 года до 66% в августе 2025-го).

Государство, пытающееся быть «тотальным», то есть стремящееся «суверенно» управлять и контролировать любые формы поведения населения, присваивает себе исключительное право на реализацию тех надежд и дефицитов, которые оно само и породило и воспроизводит. Фактически это ведет к уничтожению любых видов самоорганизации общества, спонтанных форм солидарности, а значит — всего того, что является основой и условием развития современного общества, движимого своими интересами благополучия, мира и повышения качества жизни. Результатом этого является неизбежная социально-экономическая стагнация, с одной стороны, усиление репрессий по отношению к недовольным, оппозиции — с ругой. Но — и это крайне важный момент, не учитываемый нынешними политологами — монополизируя не только исключительное право на решение социальных и моральных проблем населения, но и полицейский контроль над общественным мнением (системой образования, СМИ, информационным пространством, сферой политики), режим добивается не только пассивности населения, но и значительной декларативной поддержки и легитимности своего господства.

Делая тоску или мечту, потребность людей в справедливости, безопасности, процветании, мире предметом (лозунгом) своей политики, государство снимает с граждан ответственность за собственную жизнь, за происходящее в стране, подчиняя их тем самым своей воле и интересам.

Уточню: «государство» здесь слишком общее понятие, затеняющее реальный процесс принуждения и манипулирования массовым сознанием. Достижение этого эффекта было бы невозможным без участия интеллигентской обслуги власти (политтехнологов, экспертов, университетской профессуры, школьных учителей, журналистов, и проч.), переводящей идеологию насилия, агрессии и деструктивности в позитивные значения проводимой политики. Обладание ими определенными знаниями, «культурой», «компетенциями» не мешает, а даже способствует развращению самой общественной корпорации интеллектуалов — ученых, преподавателей, писателей, актеров и художников, способствуя социальной стерилизации тех, кто пытается сохранять достоинство своей профессии и свое собственное. Принуждая их в лучшем случае к молчанию, эскапизму и «замиранию». В худшем случае — к агрессии против тех, кто руководствуется ценностями субъективного достоинства, права, гражданского общества, против тех, кто «не с нами». В такой ситуации масса населения, оставшаяся без представительства своих интересов, без тех, кто мог бы стать интерпретатором происходящего, дать средства интеллектуальной проработки и наметить ориентиры общественного движения и условий солидарности, неизбежно будет принимать те идеологические установки, которые служат сохранению всей системы господства. Поскольку сами проблемы общества при этом никуда не деваются, не решаются, не могут быть решены, то в массовом сознании в подавленных формах — фрустрации, стыда, негодования — сохраняются источники и причины представлений о виртуальной справедливости, праве, мечты о благополучии и свободе, мирной и спокойной жизни. Именно эти «мечты» обеспечивают разнообразные формы адаптации к тоталитарному господству.

Подведу итог: коллективная идентичность — это не конфигурации неподвижных символов культуры, нормативных представлений или ценностей, интегрирующих общество, тем более — не вечные «традиционные ценности» тысячелетней России, как утверждается сегодня официальной пропагандой и послушными образовательными учреждениями, а принятые в обществе процедуры, «механизмы», опосредующие понимание различных проблем и конфликтов, постоянно возникающих в обществе. Можно сказать, что это набор принятых стратегий их интерпретации — приведения антиномий к единому знаменателю, вытеснение одних значений и утверждение других. Другими словами, это постоянная работа со знаками социальных отношений — к власти, к другим людям и группам, к самим себе, проведение границы (барьера) между «мы» и «они» и формирование «сцены» — смыслового пространства, в котором действуют одни правила происходящего, отодвигая, но не уничтожая, другие плоскости реальности. Будут это логические или социально-психологические механизмы, зависит от тех, кто обладает монополией на интерпретацию. Это может быть и блокировка страха или подавление желаемого, или, напротив, культивирование ненависти и отвращения, объективация мифологических представлений, двоемыслие, разнообразные проекции желаемого, или, напротив, перенос негативных качеств и сторон собственного характера и приписывания их другим (чужим, врагам, «нечеловекам»), идеализация авторитетного лидера или собственной группы и проч.

Но важно, что подавляемые значения никогда полностью не уходят, а образуют коллективное бессознательное, выступающее скрытым ресурсом для новых интерпретаций и переопределений себя и других.